Как бы это не показалось абсурдно, но он сказал мне что-то на кюрском.
Мне оставалось только покачать головой. Ни я не могла понять его, ни он меня, если бы я вдруг смогла выговорить хоть слово.
Кюр приблизился ко мне ещё на пару шагов, а затем, внезапно, застыл на месте, поднял голову и с шумом втянул воздух в свои широкие тёмные ноздри. Я была уверена, что он почуял кровь.
А потом я не удержалась от крика и закрыла глаза. Топор первого конвоира, зажатый в руках Терезия, появившегося сзади из-за валуна, обрушился на второго охранника, замершего в узком проходе. Удар, насколько я поняла, получился не слишком удачным, поскольку Терезий не мог видеть своего противника, хотя и более-менее точно представлял, где тот находился. Впрочем, хотя лезвие и не попало в центр головы, оно, снеся часть черепа вместе с левым ухом, разрубило плечо и наполовину углубилось в рёбра. Можно было не сомневаться, что топор, приготовленный для исполнения приговора, был хорошо наточен, тем не менее, я думаю, что это был удар такой силы, нанести который за исключением кюра вряд ли кто-либо способен.
Я стояла в нескольких футах от места действия, и всё же кровь долетела и окропила скалы рядом со мной. Весь проход, вокруг упавшего кюра, был залит его кровью. Терезий присел около убитого им зверя и сдёрнул с трупа его сбрую. Затем он бросил ремни мне и нетерпеливо заворчал. Грендель всё ещё не присоединился к нам, следовательно, сделать это он был неспособен.
— Да, — прошептала я, вытащив из ножен кюрский нож, — да.
Клинок был обоюдоострый, длиной приблизительно четырнадцать хортов, но рукоять, сделанная для руки кюра, была слишком большой для меня, так что мне пришлось держать обеими руками. Терезий снова зарычал, по-видимому, предупреждая меня от того, что он, должно быть, интерпретировал как потерю времени. С максимальной осторожностью пробираясь по проходу мимо распростёртого на камнях тела, я выбирала место, куда поставить ногу. Терезий не был столь скрупулезен, и мех его ног и рук был пропитан кровью. Через пару мгновений, миновав проход, я добралась до того места, где лежал связанный по рукам и ногам Грендель. Нож легко рассёк ремень привязи, стягивавший его лодыжки, а в следующий момент и верёвки на его руках. Кюр сел и, оглянувшись на двери, протянул лапу, в которую я вложила нож.
Вот для его ладони рукоять ножа оказалась впору. Он снова бросил взгляд назад, а затем подтолкнул меня к проходу, из которого я появилась.
Когда мы добрались туда, то увидели, что Терезий тащит тело второго кюра, по-видимому, решив поместить их рядом с головой и телом первого. Я поспешила поскорее миновать и отойти на несколько футов от того места, где был нанесён ужасающий удар, срубивший второго конвоира. Стоя там, трясясь от пережитого, я ждала пока Грендель и Терезий закончат общаться. Их разговор шёл на кюрском, так что я не понимала о чём они говорили, но в конце каждый из них сунул руку другого себе в рот. Я непроизвольно вздрогнула, когда массивные, клыкастые челюсти, сомкнулись на их руках. Как выяснилось, боялась я напрасно. Даже кожа не была прокушена. Я заключила, что это был некий знак доверия, товарищества, уважения, возможно, даже привязанности. Каждый из них мог запросто оторвать руку другого, но не повредил даже кожу. Внезапно Грендель повернулся ко мне, и я немедленно опустилась на колени и склонила голову. Он встал передо мной, и я подняла голову и улыбнулась. Разве он не рад? Разве он не должен быть благодарен? Разве я не преуспела? Разве я не сыграла важную роль в спасании его жизни, по крайней мере, в настоящий момент? Я ожидала, что он заговорит, что он меня похвалит, но Грендель отвернулся, и снова заговорил с Терезием.
Не веря своим глазам, я уставилась на его, повёрнутую ко мне спину. Мои глаза заволокло слезами.
Я ещё острее, чем прежде, ощутила свой камиск, ошейник на моей шее, отметину, которую носила на своём бедре.
Я была рабыней!
Рабынь не благодарят. Кому в голову придёт благодарить животное?
Фактически я просто сделала то, что, как ожидали, я должна была сделать, что, в действительности, меня проинструктировали сделать. Я просто повиновалась. Как можно благодарить рабыню за то, что она повинуется. Это именно то, что она должна делать.
Насколько глубже я осознала свою неволю в эти мгновения!
В действительности, слова благодарности рабыню могут скорее напугать, чем обрадовать. Что это может означать? Не предупреждение ли это, не намёк ли на то, что она ведёт себя слишком во многом как свободная женщина, которая как раз таки ожидает благодарности? А может это — уловка? Не думает ли он о ней с точки зрения тугих цепей или рабской плети? А что если он подумывает о её продаже? А вдруг она уже продана или отдана?
— Господин, — негромко окликнула я его, — могу ли я говорить?
— Да, — кивнул Грендель, повернувшись ко мне лицом.
