— Блохи, — поправила Саша и улыбнулась.
Мия провела пальцем по зеленому бархату — остался след. Оказывается, на некоторых стульях можно рисовать пальцем.
Как только Саша ушла, Бо поднял голову. Девочка казалась ему забавной, и он был не против общения.
— Доброе утро! — поздоровалась Мия, обернувшись. — Слышал, мама сказала, чтобы я не подходила к тебе, потому что по тебе скачут и ползают жучки? Они называются блохи. У тебя много этих блохов? Сколько у них лап?
Мия решила, что это вполне подходящие вопросы для беседы с малознакомым псом.
Бо растерялся. Конечно, блохи время от времени заводились в его густой шерсти, тогда дедушка покупал специальное средство и тщательно их изничтожал. Так и говорил: «Пора изничтожить гадов». Сколько у блох лап, Бо, к стыду своему, не знал. Он просто выкусывал этих кровопийц или вычесывал левой задней.
Пока он раздумывал, подходит ли слово «гады» для беседы с маленькой девочкой, Мия уселась за стол и разложила перед собой разноцветные фломастеры. Похоже, тема блох перестала так уж сильно ее интересовать.
— Сейчас я нарисую зеленый круг. Вот!
Бо вытянул шею. С подстилки ему не удавалось разглядеть рисунок. Он заворочался, поднялся и подошел поближе, стараясь не очень громко цокать когтями по паркету. Помявшись у стола, он встал на задние лапы и, опершись передними о соседний стул, что категорически запрещал дедушка, сунул нос в рисунок.
— Это твоя голова. Сейчас я нарисую уши, шерсть, нос и глаза. — Мия старательно водила зеленым фломастером, высунув кончик языка.
Бо не мог понять, почему он на портрете зеленый, но вроде бы нельзя спрашивать об этом художника, потому что «он так видит». Вот у дедушки на стене висит картина с двумя синими женщинами и красной кошкой. Бо не выносит красную кошку, но ведь зачем-то она красная, а не серая, как у соседей.
— А теперь я нарисую тебе зайчика, — сказала Мия и взяла малиновый фломастер.
Бо вздрогнул: «Откуда она знает про Хэла?»
У малинового зайца были странные глаза: один большой, круглый, с длинными ресницами, другой был похож на загогулину. У Хэла с глазами тоже было не все в порядке.
— Зайчик потерялся в аэропорту, он теперь один. И мне надо нарисовать ему домик. У него будет еда, и никто его не запихнет в мусорку.
Бо посмотрел на Мию. Потом опустился на пол и залез под стол. Со стула свисали босые пятки. Бо потянулся и лизнул одну.
— Ой, щекотно!
Роберту снова приснился тот сон: раннее утро, он идет на работу сквозь туман, совершенно один, тишина. Вдруг, откуда ни возьмись, появляется собака. Она увязывается за Робертом, скулит и поджимает хвост. А потом набрасывается и вцепляется зубами в ногу. Каждый раз, просыпаясь, он трет правую лодыжку, каждый раз думает, что мог бы сразу отогнать ее, ведь она снилась уже тысячу раз, и было понятно, что вцепится, так чего ждать.
Вики смотрела на него с фотографии на стене.
— Вот уж не знаю, к чему мне снится эта дурная собака. Я ведь не боюсь собак. Да она вроде и не совсем собака. Запутал я тебя, дорогая, прости. И главное — кусала во сне, а лодыжка болит наяву.
Сейчас он займется хозяйством: накормит гостей завтраком, порасспросит Сашу, решит, чем помочь. Понятно ведь, что им нужна помощь. День только начался, а уже казался наполненным важными событиями, делами, заботами, от которых не хотелось прятаться. Они не тяготили, а воодушевляли. Насвистывая, Роберт открыл створки старого гардероба. «Серую рубашку в клетку? Зеленую в полоску? Зеленая заношенная — у нее потерт ворот. Тогда вот эту — бежевую». Он снял рубашку с вешалки и замешкался. Вдруг кольнуло внутри.
— Вики, ты прости меня. Старый болван! Выбираю рубашки, как на именины. Просто кто-то посторонний в доме, я вроде как должен выглядеть прилично. Милая ты моя.
Последние слова он прошептал еле слышно.
Подошел вплотную к стене, прижался лбом к портрету жены и замер. Вокруг портрета были аккуратно развешаны его грамоты за добросовестную службу в аэропорту: десять грамот — не шутка. Каждая в отдельной рамке.
За дверью послышались голоса. Гости проснулись, дом ожил: шаги, звяканье посуды. Сердце вдруг застукало глухо, как будто ему стало тесно в груди, Роберт привалился к стене и закрыл глаза. В прошлом году врач на плановом осмотре сказал, что сердце работает идеально — минимальная изношенность, согласно возрасту. Вот и пусть дальше стучит, как следует.
— Вики. Нора, — прошептал он, снова глянув на портрет, как будто боялся напутать, обознаться — завязал узелок на память.
Да, сейчас он откроет дверь, пройдет в столовую, поцелует жену, потреплет за щеку дочь, которая сидит, надув губы, над тарелкой с кукурузными хлопьями. Он схватит горячий бутерброд, а Вики протянет чашку с кофе. И ему снова будет тридцать пять.
Роберт взялся за дверную ручку.
— Что ты наделала, Мия?!
— Я хотела цветок в волосы, как принцесса. Рина мне разрешала!
— Здесь нет твоей няни! Мы в чужом доме! Ты большая!
— Я маленькая!
— Большая девочка! Мне стыдно за тебя!
— Ты плохая! Я хочу домой! К папе! Я не буду пакостить, и папа будет добрым!
— Откуда ты взяла это слово?
— Это папино слово!