Хэл выбрался из куста и потрусил к двери дома. Бо уж точно должен все знать. Если встать к двери задом, можно барабанить задней лапой — довольно громко получается: тр-р-р-р-рррр.
— Эй, Хэл! — донеслось из дома.
— Что случилось?
— Хорошо, что ты пришел. А то я что-то того, — вздохнул Бо.
— Чего того?
— Плохо мне. Девочка упала и расшибла подбородок о спинку стула. Ты знаешь, какие у нас стулья. Полезла зачем-то в верхний шкафчик на кухне, пока мать разговаривала с Робертом на крыльце. И я зачем-то поперся на улицу. Разве ж можно оставлять малышей без присмотра!
— Значит, они поехали в больницу, так? — уточнил Хэл.
— В больницу, — голос его звучал глухо, как будто Бо бубнил в горлышко пустой бутылки.
— Слушай, что скажу. Экипаж «Энолы Гэй» не жалел о случившемся. Они все прожили долгие и вполне счастливые жизни. Пол Уорфил Тиббетс-младший, например, умер в девяносто два года. И он не жалел, понимаешь, не жалел.
Хэл замолчал. За дверью тоже было абсолютно тихо несколько секунд.
— Хэл, ты чего? — отозвался Бо. — Какой Пол Уорфил? Ты к чему?
— Да так. Просто ты сказал, что малышей нельзя оставлять без присмотра. А бомбу назвали «Малыш».
— Какую бомбу?
— Которую сбросил экипаж «Энолы Гэй» на Хиросиму в сорок пятом.
— Не знаю, что и сказать, Хэл.
— Вот ведь удивительно, Бо. Из двух экипажей с ума сошел только один летчик — Клод Роберт Изерли. А остальные не сожалели! И самолет был назван в честь матери Тиббетса. Такие дела.
— Странный у нас с тобой разговор, Хэл.
— Ну и что? О чем хотим, о том и говорим. И всем плевать, потому что нас никто не слышит. И вообще, все это не имеет значения.
— Что все?
— Совсем все.
— Так, хватит. Ты меня запутал. Собачья жизнь проста, а ты начинаешь подсовывать мне какую-то доморощенную философию.
Хэл привалился к входной двери снаружи. В его глазах отражалось небо и кусочек крыши соседского дома. Кажется, в сорок пятом году у него еще не было такой залысины между ушами.
— Этот летчик, кстати, он стал бригадным генералом, сказал однажды, что спокойно спит по ночам.
— Кому сказал? Тебе? — проворчал Бо.
— Да какая разница кому. Сказал ведь. А ты хорошо спишь по ночам, Бо? То-то. Нет на Земле никого из разумных, кто хорошо спит по ночам. Все ворочаются, Бо. Все.
Когда же это случилось? Никак не удавалось вспомнить, когда стало неловко его обнимать. Во время самых первых встреч он только смотрел на нее, и глаза были подернуты пленкой. Не разберешь, какого они на самом деле цвета. Оказалось, зеленого. В моменты ярости цвет радужки становился настолько насыщенным, что зрачки выглядели искусственными. Пленка на глазах казалась ей любовным туманом. Тем более все пространство вокруг в присутствии Пола будто размягчалось, теряло очертания. У нее самой был затуманенный взгляд. Ощущение, что ты в меду: липко, сладко и сил нет выбраться. Да и не хотелось.
Они шли по улице, было жарко, и он вдруг резко свернул в распахнутую дверь кафе. Вскоре вернулся с бутылкой воды: «Я уверен, тебе надо попить». Открыл бутылку и поднес к ее губам. Холодная вода толчками вливалась в горло. Саша давилась, глотала, пока бутылка не опустела. Пол улыбнулся: «Молодец». Она откашлялась и улыбнулась в ответ, потому что нужно быть благодарной человеку за заботу. Не возникало и мысли противиться, хотя пить совсем не хотелось и ледяная вода на жаре — это плохо. А забота — хорошо. Великодушие — хорошо. Он думает о ней, он знает, что ей нужно.
Мир сиял и переливался, выплескиваясь через край.
Странно было только то, что в этом потоке счастья приходилось растворяться, исчезать. Никак не стыковалось: ее полюбил исключительный, уникальный человек, и она при этом — ничто. Даже в мелочах нет ее воли. Она ничем не владеет, вплоть до собственной жажды. Как часто звучало: «Я все сделаю за тебя».
— Вы не путаете? Может быть, он говорил «я все сделаю для тебя»? — Психотерапевт внимательно смотрела на Сашу. Какая у психотерапевта красивая помада. Наверное, из тех, на которые всегда жалко денег, но они того стоят.
— Нет, он говорил «за тебя».
— И вы это точно помните?
— Точно.
— Тогда вы не задавались вопросом, почему человек позволяет себе такие высказывания?
— Нет. Мне казалось, что совершенно естественно заботиться…
— Простите, но тут нет заботы. Тут только жажда власти. Как он может все делать за вас? Это нонсенс. Манипуляторы не так уж безупречны. Они прокалываются в мелочах, но жертва уже не способна эти проколы воспринять. Он за вас собирался жить, если что.
— Подождите, я помню! — Саша подалась вперед, и рука ее описала дугу в воздухе. — Я помню, что у меня постоянно что-то ныло внутри. Как тупая зубная боль, только не во рту, а где-то в желудке, что ли…
— Вы показываете не на желудок, — улыбнулась психотерапевт. — Не важно. У вас ныло в животе. Это была тревога.