— Знаете, я привыкла слушаться. Сколько себя помню, я была послушной. Казалось, это то, чем я абсолютно владею. Но с Полом всегда было недостаточно. То есть я была уверена, что слушаюсь, а выходило, что нет. И чем быстрее я бежала, тем отчетливее понимала, что стою на месте. Помните, как в «Алисе»? Или там наоборот было?
— Конечно, — кивнула психотерапевт. — А зачем вам понадобилось послушание?
Зыбкая тень лежала на ковре, и вышитые золотые рыбки скользили между вышитыми кувшинками, выплывали за пределы тени и замирали.
— Просто Пол лучше знал, — проговорила Саша, растягивая слова.
Саша очнулась, когда машина остановилась на больничной парковке. Мия уже не плакала.
— У вас есть влажные салфетки?
Роберт протянул руку к бардачку:
— Да… то есть нет.
— Сейчас мы найдем влажные салфетки, я оботру ей лицо, и мы поедем назад, — голос у Саши был сухой и холодный, как металлическая труба на морозе.
— Вы правы. Они сразу сообщат в опеку, — пробормотал Роберт. — Но надо осмотреть ребенка.
— Малыш, ты можешь открыть рот? — Саша наклонилась к Мии.
— Агу.
— Можешь. Хорошо. Надо было приложить лед, а не тащить ребенка черт-те куда. Идиотки кусок!
— Что? — переспросил Роберт, наткнувшись на чужую речь, как на колючку. Он даже поморщился. Саша впервые за эти дни произнесла что-то на своем языке.
— Не обращайте внимания. Много крови — это от прикушенного языка. Мия, язык болит?
Мия кивнула.
— Да, в первый момент всегда паника. У меня так же было с Норой. Однажды…
— Потом. Сейчас не до того. Поехали назад.
— Да, хорошо.
Когда у матери появились первые признаки деменции, Леон будто уже был готов к ним. И провалы в памяти, и агрессия, и противление реальности — все это казалось естественным. Первое время удавалось подбирать препараты, но они работали недолго. Мать жила одна в доме, в котором Леон провел детство, и регулярно звонила ему, чтобы выяснить, зачем он выкрал Валентина.
Когда ей было немного за сорок, она чуть не рассталась с отцом. Леон помнил, как мать отстранилась, перестала скандалить, оставила в покое Леона, который был «непробиваемым олухом». Еще недавно она заходила в его комнату, смахивала с полки модели самолетов или перемешивала всё в ящике комода, потому что «невозможно существовать в бедламе». Леон заново выставлял самолетики. Это должна быть диагональ от внутреннего угла полки к внешнему. А носки в комоде стояли свернутыми в тугие трубочки. Но хуже было, когда мать не проносилась по комнате смерчем, а наводила свой порядок.
Со стороны казалось, что Эмма утратила интерес ко всему, что творилось рядом, притихла, перестала громко распекать няню Валентина, скандалить с отцом, переставлять мебель. Крошечный сад у дома — ее детище — на радостях разросся, сорняки карабкались на альпийскую горку, кусты трясли лохматыми макушками, сортовые тюльпаны в ужасе жались к стене, а пырей по-свойски обживался на удобренной клумбе. Эмма не выходила в сад с секатором и лейкой, разве что с сигаретой и бокалом вина. Стояла, смотрела в одну точку, раскачиваясь с пятки на носок. Отец целыми днями торчал в мастерской, изредка зазывая к себе Леона, чтобы тот почитал вслух «что-нибудь историческое». Чучела сов и кабаньи головы внимательно слушали.
Это продолжалось около года. Однажды вечером Эмма сидела в гостиной в новом зеленом платье. В этот период у нее появилось много красивых платьев с пышными юбками — любимый фасон. Леон стоял в дверном проеме, и ему хорошо была видна открытая спина с пунктиром позвоночника. Бледная до голубизны спина. Мать прижала к ушам ладони и тихо выла, раскачиваясь в кресле. Запах ее терпких духов смешивался с парами алкоголя.
Подошел отец, молча развернул Леона за плечи и подтолкнул к лестнице на второй этаж. Потом направился к креслу, опустился на колени возле жены, гладил ее по волосам и просил:
— Эмма, не надо. Не надо, милая.
— Ты так ничего и не понял, — выдохнула она с хрипом. — Жалкий чучельник!
Леон не стал подниматься в свою комнату, он пошел на кухню, где няня кормила Валентина.
— Ты куда? — спросила она, обтирая подбородок ребенку Эммы.
— Хочу налить стакан воды. Можно? — Леон скривился.
— Можно. Ты что это взял моду хамить? — Няня Валентина — высокая широкоплечая женщина с близко посаженными глазами — быстро поняла, что Леон — тот самый трудный подросток, которого необходимо одергивать при каждом удобном случае. И преуспела в этом.
Он стоял у окна, глотал холодную воду из длинного тяжелого стакана и слышал, как няня бормотала, доскребая суп-пюре:
— Господи, и чего выть! Сама виновата. Какому любовнику нужна эта канитель? Ну, и чего мы все выплюнули?
Леон потом до утра не мог отодрать от себя это слово — «любовник».