Доложился по команде – приятно это делать, когда успешно все прошло, приказ выполнен от и до, все живы, да с трофеями, которые не стыдно показать. Начальство так же привычно поставило на вид нелепую одежку, в которой Валеев воевал, но на этот раз можно было как раз пояснить, что под убогую пехоту пришлось маскироваться, потому начальство только хмыкнуло. От греха подальше штрафники тут же убыли в свое расположение, долой с передовой. Немцы обязательно ответят, только попозже, вот и не стоит зря напрашиваться.
И, наконец, смог щеголеватый лейтенант переодеться. Была у него маленькая слабость, которую он никому не показывал и признаться не смог бы вслух и прилюдно, но любил он красивые добротные ткани, хорошую одежду и обувь. Мама его была лучшей мастерицей, делавшей великолепные лоскутные одеяла и коврики, а он, когда сломал себе по глупой лихости обе ноги сразу и долго сидел сиднем, вынужден был пропускать все мальчишеские дела и забавы и быть дома, от скуки помогая родительнице. От нее и передалось незаметно уважительное отношение к одежде и тканям.
Сначала со скуки помогал подобрать тряпочки по цвету, потом даже и шил сам, когда кроме мамы никто не видит. Мама любила красное и желтое, сыну больше нравилось зеленое и синее. Потому и невыносимо сейчас ему было в хорошей одежде, не без трудов добытой, в окопной грязи ползать. То, что остальные считали чудачеством или суеверием (везучая гимнастерка, счастливые кальсоны, ага, частое дело) – было простой бережливостью, что в бравом лейтенанте непросто заметить. Потому в бой надевал такие тряпки, которые даже выкинуть было не жалко, хотя к любой ткани Валеев относился уважительно, считая эти вещи чудом и хорошо представляя, сколько вложено ума и знаний в хитросплетение нитей.
Отец, конечно, хотел, чтобы и старший сын стал рыбаком, но это дело было Валееву не по душе, хотя умел ловить рыбу, на Волге все умели – место такое. Но душа лежала к тканям и одежде.
Дядя, бывший хитрым торгованом и вечно крутивший какие-то делишки, племянника поддержал, сказав, что у урысков не смотрят, кто откуда, там можно не то что на портного выучиться (сам дядя тоже был с форсом, и в отличие от брата как раз очень портных ценил), а даже стать Директором на фабрике, где одежду шьют потоком.
Валеев успел окончить текстильный техникум как раз перед самой войной, а дальше понеслось совсем иное, чем полагал. Как образованный – прошел скороспелые курсы младших лейтенантов, был ранен и теперь кысмет – командир целого взвода в особом офицерском батальоне с массой льгот и весьма повышенным окладом и полевыми. Да и продвижение по службе тут было быстрым. А умереть – так умереть легко было и в обычной пехоте. Вот как в той недоделанной стрелковой дивизии, которой заткнули оборону, противопоставив такой же убогой германской пехотной.
Часть трофеев ушла начальству, но на то, чтобы отметить удачную операцию, всякого вкусного тоже хватило. И отпраздновали. Очень скромно, но по фронтовым меркам – вполне прилично. Командир роты сказал, что скорее всего будет и награждение орденами и медалями, не только свободой и правами. Но – это видно будет чуть позже, когда дадут отмашку. Разведка боем тут была не главной, важно было, чтоб повысилась боеспособность у пехтуры и прекратился поток перебежчиков. Если больше перебежчиков не будет, то будут и награды. Потому взводный в рапорте все постарался представить в лучшем виде, разве что человек-орангутанг и тут удивил: прослышав про награды, попросил, если будет возможность, представить его к ордену Славы.
Это было удивительно, потому как штрафники очень не любили этот орден. Он был солдатским, и любому становилось ясно, где офицер мог его получить, потому предпочитали скромную по виду, но весомую для понимающих – «За отвагу». А тут вон как! На удивленный взгляд взводного гранатометчик пояснил, что «За отвагу» у него уже есть, как и третьей степени Слава. Потому – если возможно… Валеев пожал плечами и все честно передал ротному, который тоже удивился.
Выпивки не было, но отметили успех весело, перед этим умывшись и побрившись – для образа безвредных перебежчиков вид приобрели за последние два дня убогий и непрезентабельный, для военного человека унизительный. Морды запачкали грязью-копотью. Щетиной двухдневной украсились. Опять же – так смотрелись жалостнее. Зато теперь сияли как новые монеты. За праздничным ужином Валеев оказался не единственным, кого поразили способности длиннорукого гранатометчика. Тот скромничал и такое внимание и похвалы были ему явно непривычны, хоть и очевидно – приятны. Краснел он как девица, что на такой страшной роже смотрелось комично.
Летчик со старательно замотанной физиономией и потому несколько невнятно говоривший выразил общее мнение:
