Через неделю опять сработало громкоговорящее вещание с немецкой стороны, но теперь категорически предписывалось перебегать только ночью и строго поодиночке. И ни в коем случае не лезть в окоп сразу, а лежать не ближе полусотни метров и оттуда кричать «Сталин капут!»
Удалось ли накрыть установку на этот раз, не уточнялось, а сам по себе факт был показательный. Но к этому времени слухи уже хорошо прошли по «солдатскому радио», и нестойкая публика, даже самая глупая, получила наглядный урок: здесь и сейчас ни кучкой, ни в одиночку к нервным и злым немцам соваться не стоит. Куда опаснее, чем сидеть в глухой обороне.
Что и требовалось получить. По сравнению с этим десяток убитых немцев, три трофейных станковых и один уничтоженный пулемет и всякие прочие винтовки уже были не важны, но всякое лыко – в строку. И языки, и трофеи – все полезно. Но трех офицеров из дивизии – взводных, прошляпивших групповой переход, трибунал осудил, и они пришли в штрафбат на месяц.
– Тащ хан! Там ваш земляк приехал! – с лисоватым плутовским видом сообщил негромко сунувший нос в палатку санитар Кутин. Как человек, уже обжившийся в медсанбате, он позволял себе некоторые вольности. Хотя Берестов пару раз и выговаривал, что какой он для Кутина «хан», но некоторое время санитар выговаривал все старательно, а потом опять сбивался на скороговорку. Начальнику штаба этот сержант был нужен – имелись на него виды как на специалиста совсем не в медицине. И как привилегированный, тот позволял себе мелкие вольности, вот и разрешения зайти в палатку не спросил. Хотя тут дело двоякое: сам же велел сообщить незамедлительно, как приедет этот новый начальник ремслужбы.
Было с чего волноваться – старый, хорошо известный капитану, убыл по болезни после прободения язвы желудка, а вот этот – чурбанистый, крепкий и низкорослый, с несуразным для широкой физиономии носом пипочкой, неожиданно оказался ленинградцем, что было редкостью тут, в средней полосе. Ну, честно говоря, не совсем ленинградцем – жил он в маленьком и зеленом городке Пушкине, пригороде бывшей столицы, но все ж не два лаптя по карте расстояние – почти свой. Самое важное – была у него какая-то своя тыловая возможность навести нужные справки. Он и навел.
Про блокированный город было известно мало, хотя теперь Берестов уже знал, что отец его, пожарный чин, погиб еще в первую зиму, когда шатающиеся от слабости пожарные тушили полыхающий бак с топливом на обстреливаемой базе нефтепродуктов.
Отец помогал удержать бьющийся, словно пойманный удав, напорный рукав и был срезан осколками близкого разрыва вместе с двумя другими бойцами пожарного расчета. Мать, которая после гибели мужа потеряла всякую волю к сопротивлению и моментально тяжело заболела, стараниями сослуживцев-пожарных была эвакуирована по Дороге жизни, по ледяной Ладоге, но умерла уже по эту сторону блокадного кольца. Выхаживать дистрофиков тогда еще не умели, кормили обильно, а это было смертью для голодных людей. Не выдерживал истощенный кишечник нормальной еды.
Ремонтник обещал узнать, если получится, где похоронены родители капитана. Поэтому его приезда Берестов ждал с нетерпением. Еще и потому, что так уж сложилась его корявая военная судьба, имелся у него пунктик теперь – он должен был знать, где лежат близкие ему люди.
От угощения гость не отказался – любил он покушать, хотя было видно, что до войны был полным и явно с гордостью носил тугой животик, но тут от треволнений и постоянной тяжелой работы потерял былой лоск. Стопочку тоже пропустил вначале, а потом и вторую, но делал это аккуратно и вкусно, с разумением. И отметил, что – холодненькая, а это по осеннему, еще теплому времени – грамотный подход.
Оценил и макароны по-флотски, в меру пошутив, что такая пища и на суше отлично идет, а вообще она ему напомнила, как он на флоте служил, так вот – у повара, хоть и сухопутчика, а почти как у кока получилось приготовить. Берестов не торопил гостя – видно было, что тот не с пустыми руками приехал, а раз так – не нужно спешить, должно все быть серьезно, с расстановкой. Отобедали, и уже за сладким чаем выложил гость несколько бумажек.
Оказалось, что с матерью начштаба все ясно и понятно – вплоть до номера могилы и ряда на кладбище в Кобоне. С отцом получилось не так точно – шоферам, возившим умерших и погибших с пунктов сбора трупов на кладбища, платили за каждую ходку, в том числе и водкой. То же – и тем, кто рыл братские могилы. Контроля вначале не было организовано никакого. Потом, когда по поданным документам получилось, что уже похоронили более двух миллионов покойников, чего быть не могло по определению, городское руководство спохватилось и обнаружилось колоссальное мошенничество.
