Но из-за таких грубых приписок установить, точно ли отец Берестова лежит на Волковом кладбище, куда отправляли трупы с нефтебазы, невозможно. Могут быть варианты – на всех городских кладбищах теперь братские. Сам ремонтник тоже не знал, где его отец, который командовал пушечным дотом в укрепрайоне под Гатчиной – пропал без вести, как и средний брат. В прошлом году Ленинград разгружали от женщин с детьми, и у кого было больше двоих, отправляли чуть ли не силком, под угрозой лишения карточек.
– Мой средненький мать обманул и ушел добровольцем, хотя по возрасту еще не годился, вместе с таким же олухом из соседней семьи. И тоже – без вести. А приятель его – живехонек, даже орден получил, хотя при прыжке с парашютом (он в десант попал) ему автоматом все передние зубы выбило. Но его мать, как узнала, что балбесы в армию удрали – свалилась с сердечным приступом и померла в одночасье, хоть и молодая еще. Судьба играет человеком…
Помолчали. Гость шумно прихлебывал горяченный чай, вытирал потный лоб платком, явно сделанным, как заметил внимательный начштаба, из парашютика немецкой осветительной ракеты – швы очень характерные.
Капитан осторожно спросил: неужто не могли блокаду снять? Вопрос этот давно у него свербел, но трепаться на эту тему было неосторожно. У его собеседника тоже зубов была нехватка, и потому Берестов меньше стеснялся в разговоре своей невнятной дикции из-за поврежденных челюстей.
– Не умели воевать. Рвения много, а опыта никакого. Да и немцы тоже не очень-то поддавались. Тут же в войне все важно, любая мелочь может таким шилом вылезти. Между нами: когда в прошлом году начали прорывать блокаду по мгинскому перешейку, так в войска 7000 автоматов ППШ поставили, как раз в части, прорывающие блокаду. Сила? Еще какая для болот-то синявинских. В лесу автомат – зверь-машина. Начали бодро, красиво начали. А на второй день вдруг патроны к автоматам кончились на всех складах, хотя было запасено на несколько лет войны. И остались автоматчики безоружными, а зверь-машины без патронов превратились в 4 кило бестолкового железа…
– Как так? – искренне удивился капитан.
– Да просто. В армии с таким количеством автоматов дела никто не имел. Патронов этих, тетешек, было и впрямь до черта запасено. Точно, на годы. Из расчета расхода пистолетами комсостава и автоматами, что у комендантских взводов и рот. А тут – несколько тысяч стволов, да в наступлении, когда врага надо огнем давить. И оказался весь этот многолетний запас на комариный чих. Пришлось автоматчикам искать по болотам старые винтовки, с прошлого года. Много там наших легло, были винтовки, да. Но ты ее поди найди еще, да чтоб целая, и валялись они промеж гнилых скелетов в лохмотьях нашей формы. Очень приободряет, а если еще учесть, что немецких вонючих скелетов там не валялось, а только наши – так и совсем весело.
Это Берестов знал сам. Немцы своих старались похоронить в самых лучших местах, а наших бойцов зачастую и местным хоронить запрещали, для показательности своих побед. Еще и наказывали, если кто приказ нарушал. Такая их странная небрезгливость капитана сильно удивляла. Запах-то адский над старым полем боя, с души воротит. Но, видно, для европейцев цивилизованных труп врага и впрямь пахнет хорошо.
Заряжающий не успел буквально на секунду: уже схватился руками за края люка и только рывком выдернул из башни свое продырявленное тело до пояса, как изнутри со свистящим ревом в люк столбом шибануло слепящим желто-белым огнем, адским фейерверком метров на пять в темнеющее небо. Командир танка успел отползти от горящей машины на несколько метров, пачкая грязную брусчатку трамвайных путей густо лившейся кровищей. Отстраненно поразился странному визгу, резавшему слух и перекрывшему пальбу вокруг.
Бликовали очки, заряжающий отчаянно пытался вылезти из этого раскаленного до красноты кузнечного горна, в который превратилась пылающая машина, корчился, но не хватало ему сил, да и, видно, ноги были разлохмачены всерьез – не опереться. Он несколько раз отжался было на руках, но всякий раз опадал снова туда – в огонь, стремительно чернея, как обугливающаяся головешка.
Поппендик понимал, что смотреть ему нельзя, но не мог отвести взгляд. Здоровой ногой пытался отталкиваться, но тело огрузло, стало несдвигаемым, словно сломавшийся в болотине танк. Столб огня опал, бешенство пламени кончилось, и теперь из башни вырывались вполне пристойные рыжие языки дымнокоптящего пожара.
