А заряжающий, странно похожий на голого негра, перестал визжать, только сипло хрипел, и этот тошный звук по-прежнему был слышен лучше треска очередей, хотя пальба достигла крещендо. Поппендик теперь понимал, что надо обязательно отползти, он замешкался после того, как «Пантера» встала после звенящего удара, промедлил всего несколько секунд, и именно поэтому второй снаряд достал всех в башне. Командиру танка хватило сил и времени выдернуться из стального чрева и скатиться по броне долой, ударяясь локтями, коленями и спиной о твердыню танка, а тыкавшийся ему в ноги очкарик уже не успел. И теперь определенно отомстит, он – злопамятный.
Задыхаясь, мучительно потея и не продвигаясь ни на шаг, командир горящей машины завозился, как раздавленный жук, а когда оглянулся, то с привычным уже ужасом увидел, что сгоревший заряжающий, словно черно-красная копченая ящерица, медленно вроде, но стремительными движениями рук и ног словно прилипая к грязной броне и оставляя на ней какой-то слизистый след, лезет вниз, к нему. И когда слез – сполз на землю, на брусчатку дурацкой улицы дурацкого города Харьков, поднял веселое лицо в пляжных очках. И командир танка обмер, поняв, что это не веселая улыбка и пляжные очки, а просто так покрылись копотью стекла обычных очочков, а улыбка – радостная и счастливая, от уха до уха – просто оттого, что у заряжающего отвалилось лицо, коркой отпали сгоревшие губы, и теперь на него, Поппендика, таращится слепыми стеклами очков череп, на котором остались ошметки жареного мяса.
Засучил здоровой ногой, заливаясь волной нерассуждающего ужаса при виде двигающегося к нему дергаными движениями ломаной механической игрушки мертвеца – ну не мог живой так ползти!
Очкарик уцепился ломающимися пальцами, которых на обгорелой ветке руки и оставалась-то половина, захрипел, забулькал, челюсти раскрылись, вываливая серый вареный язык… Поппедик заорал беззвучно, давясь криком…
И словно вынырнул из сна. И в этот раз мертвяк не дотянулся, хватал за ногу там, где сейчас грыз поврежденную кость остеомиелит. Такое снилось часто, и всякий раз просыпался оберфельдфебель, словно выжатое белье.
– Странно, а ведь там, в Харькове не было брусчатки – такая брусчатка в моем родном городе, – облизывая непослушным пересохшим языком сухие губы, нелепо подумал пациент. Этот кошмар снился ему постоянно, и пугало то, что проклятый заряжающий с каждым разом полз быстрее и дотягивался дальше. И это почему-то пугало.
– Ты горазд храпеть, словно тебя душили, – ядовито заметил сосед, недавно прибывший летчик с тяжелым переломом обеих ног.
– Снится всякое дерьмо, – понимающе заметил сосед у окошка, самый старый из всех, находившихся в палате на десять человек.
– Это понятно, мне все время снится, что я собираюсь воткнуть красотке в мякоть, а оказывается, что у меня между ног гладкое место, даже дырочки нет, – заявил одноногий сапер.
– В следующий раз наступишь куда не надо – и будет. Видал я такое, тут таких на первом этаже держат – их там за все время, что меня налаживают помощники смерти, сменилось больше взвода, – отечески просветил старикан.
Поппендик медленно приходил в себя после кошмара. Та нелепая и дурацкая атака – без разведки, с безоглядной наглостью первых дней войны, уже неуместной через два года боев, ожидаемо провалилась. Иваны встретили нахальных «кошек» всем, что у них нашлось, а нашлось много всего. Теряя в разрушенном городе одну за другой машины, «кошачья команда», тая, словно снежный ком, катающийся по раскаленной сковороде, дошла до трамвайного кольца – и там были подожжены две последние «Пантеры».
Чудо, что его оттуда выволок Гусь, единственный совершенно целый из экипажа, только на одной ноге у него был уже сапог, а на другой – спортивная тапочка. Двое других сгорели с танком, один помер через пару месяцев от сепсиса, а оберфельдфебель все никак не мог прийти в порядок. И до чего же осточертели госпиталя! В тылу кормили убого, все время хотелось жрать, да еще из покрытой сероватым налетом дыры, которая никак не хотела закрыться, сочилась и подтекала мерзкая зеленоватая жижа, и эта рана словно высасывала все силы из молодого мужчины.
И вроде хирурги тут квалифицированные, не прифронтовые мясники, которые только и умеют делать ампутации всем подряд, а все никак не выздороветь. Уже вынули два гнилых секвестированных обломка кости – а свищ все не закрывается…
– А мне только раз приснился страшный сон – словно я падаю и не могу найти чертову вытяжку парашюта. И все теперь – сплю как бревно, никаких снов. А вам везет: бесплатное кино, какое ни на есть – а развлечение, – поддел летчик.
– Свистишь! – лаконично заметил рябой сапер.
– Честно говорю!
– Не про то. Ты во сне свистишь, словно у тебя не нос, а флейта.
– А, ты об этом… Слушай, а почему тут так паршиво кормят?
– Тыловые нормы. Ячменный кофе и гороховая колбаса. А у вас во Франции с харчами было лучше? – полюбопытствовал одноногий. В ожидании врачебного обхода оставалось только чесать языки – это было самым доступным развлечением после карт, которые осточертели уже всем.
