Связался с бригадой, доложил обстановку и план на ночной бой. Одобрили и порадовали тем, что на помощь послали четыре танка, а больше помочь пока нечем – немцы на последнем бензине атакуют, рвутся к своим снабженческим машинам, что в пробке стоят. Думали наших щелкать из засад с предельного расстояния, а вынуждены сами через засады ломиться. Но прут упорно и давят массой. Прорваться им не дадут, но пока больше помощи не будет.
Танк Шарлая хоть и без башни, а если гусеницу починить – будет на ходу. И Игнатьевская машина такая же: стрелять не может после боя с «Тигром», но ехать – вполне. Мехвод контужен сильно, руки трясутся, но вести танк сможет. На нее посадили и положили всех раненых и отправили в тыл. Пятерых убитых танкистов и шестерых десантников положили в тихий тупичок там, где их не побеспокоит никто.
Подмога прибыла, когда уже стемнело. Пока сгрузили и распределили привезенные снаряды, бочки с горючим и заправлялись найденным на станционном складе топливом, настала ночь. У немцев танки были с бензиновыми двигателями, а вот дизельных грузовиков много было, особенно тяжелых: и среди чешских (те же «Татры» все были на дизелях), и в немецкой армии их хватало. А если не было на захваченных складах соляры, то ее бодяжили по уже известным рецептам, составленным еще во время разгрома авиабазы люфтваффе в станице Тацинской.
Оставив на станции Бондарева топыриться и отсвечивать, отдуваясь за всех, то есть изображать из одного себя всю танковую группу, пошли широким охватом, по дуге огибая Коломыю и выходя в тыл тем, кто оборонял мост. И слышали, как старательно за всех отдувается лейтенант, бахая из пушки и стрекоча пулеметами с разных мест, все время перемещаясь и ведя огонь. Вот так, слушая издалека и не зная, что там один неполный экипаж, даже сам Бочковский решил бы, что несколько танков бдят, а остальные экипажи отдыхают, денек-то тяжелый выдался. Немцы решили так же.
И очень сильно ошиблись, когда на Прутский мост выкатились тридцатьчетверки, устроив залихватский тарарам. Опять канониры не угадали с угрожаемым направлением и опять не бдели расчеты у орудий, потому и тут сопротивление раздавили быстро. Кто-то из охраны моста успел запалить бикфордов шнур, но огонек в темноте слишком заметен оказался, и полезший его оборвать стрелок-радист почти справился, но поскользнулся на мокром железе фермы моста. Впрочем, успел то ли телом, то ли руками крепко цапануть горящий шнур и, улетев в ледяную воду, вырвал его напрочь. Мост остался цел. А грохот танков с обеих сторон города был куда как понятным посылом. В Коломые, наконец, началась паника.
Если бы Бочковский отвечал на вопрос обгоревшего майора о разнице между тыловиками и фронтовиками сейчас, то обязательно отметил бы этот важный фактор – легкость возникновения паники у беззаветно любящих себя работников тыла.
Не раз сам видел, как чертовы немцы из боевых частей, уже вроде бы совсем разгромленные, понесшие колоссальные потери, обескровленные, но не потерявшие головы, сами собирались в разные группы, не соответствующие никаким штатам, собранные с бору по сосенке, но – боеспособные. Словно то чудище, сшитое из кусков трупов профессором Франкенштейном, о котором читывал затрепанную книжечку еще в курсантах.
И продолжали немцы воевать в новом составе – по-прежнему умело и цепко. Фронтовиков трудно напугать. Устойчивы, заразы, морально. Иное дело – вся эта тыловая шушера. Они очень переживали за ценность своей конкретной личной шкурки. И ради своего спасения готовы были побросать все что угодно. Не все, конечно, были такими, попадались и суровые старые вояки, но в массе своей публика за фронтом была именно склонной к панике. А это – самое страшное оружие.
Каждый человек сам по себе разумен, но в толпе стремительно глупеет, и если не окажется рядом жесткого командира, знающего и беспощадного, умеющего пресечь панику резким криком, железным кулаком и меткой стрельбой по самым очумевшим, то ужас перед внезапно появившимся из ниоткуда врагом распространяется со скоростью лесного пожара. У страха глаза велики – и даже одиночный танк мигом становится целой танковой армией. И куча вроде бы зольдат в мундирах становится перепуганным, обезумевшим овечьим стадом. Если человек не перепуган, он сможет найти выход даже из самого страшного положения. И совсем наоборот, когда он в ужасе, да еще и не один. Толпа усиливает чувства, аккумулирует их, выдает фонтаном – не важно, злость, радость или ужас.
И капитан отлично задействовал это, всякий раз стараясь именно вызвать панику у врага. Паническое бегство – это полный разгром, удесятеряющий потери, а совсем не планомерное отступление.
