– То-то и оно, что пока как-то все не очень хорошо… Я понимаю, что мы сокращаем фронт, но что-то от концентрации сил мало проку… – тут Поппедик заткнулся, потому как вести такие речи с посторонними людьми было очень чревато.
– Ну же, перестань пугаться, старина! Любому не совсем дураку видно, что нас жмут с двух сторон. Жиды-плутократы опять объединились против нас, немцев. И чудо-оружие оказалось не тем, что нужно – перемудрили наши оружейники. Их бы, сволочей, в эти тихоходные доты на гусеницах с тремя поломками на километр пути. Нам надо подороже продавать русским это пространство, чтобы они истекли кровью до границ Германии. И, разумеется, надо договариваться с этими английскими псами. Тут уж никуда не денешься, за ошибки придется платить, но с Джоном Булем и Дядей Сэмом Матушка Германия сторгуется, все же – свои люди. В конце концов, не так уж много мы им горшков переколотили. Главное – чтобы не русские, это пока самое важное.
Старшина с грустью потряс своей фляжечкой, прислушался. Увы, там ничего не плескалось. Командир взвода щедро плеснул из фляги в бакелитовый стаканчик:
– За нашу победу! Прозит!
– Прозит!
Выпили с удовольствием. Что-то ворошилось в памяти у командира третьего взвода, словно котенок в соломе. Не без труда вспомнил.
– Ты что-то говорил про шоколад?
– А, выдали нам панцершоколад. Ну тот, знаешь, с первитином.
– Знаю, конечно. У нас в роте под Курском потом водители чего только не чудили – переели этого добра. Приказ забыли отменить, и лопали его неделю, потом скисли и спеклись. Хотя первые три дня – очень неплохо идет дело, – кивнул Поппендик.
– Да, зато потом столько же времени ноги за собой волочишь и между веками надо вставлять спички, чтобы глаза не захлопывались. Коварная штучка. А еще на болтовню людей прошибает – хлещет из них, как из дырявой бочки все, что ни спроси. Правда, и фантазируют нередко. Нам тогда надо было получить информацию про очередную банду, взяли подозрительных сукиных сынов и несколько их семей. Упрямые попались – мы их обрабатываем так, что руки заломило, у них уже кровавые слюни из ушей – а не говорят. И их опарышей били перед родителями, и наоборот – что ни делали, а они молчат, чертовы дикари.
Тут мне в голову и пришло, как ангел в темечко подул. Достал кусочек шоколада из сумки (а я на него уже смотреть не мог – очень уж потом похмелье тяжелое, да и почти перестал он меня заводить) и угостил эту визгучую сволочь – отобрал пару, брата с сестрой, отвел в избу. И они отлично все выложили. Мы немножко ошиблись – это была не та деревня, потому они ничего и не могли рассказать. Там у этих дикарей деревни часто называются одинаково – не мудрено, что ротный немного ошибся. Ну, знаешь, как у нас есть три деревни Мюниц, вот тут тоже так же.
Спалили эту и перешли туда, где точно были бандитские связные. Там уже бить никого не стали, потому что устали как собаки, а взводный мне сразу приказал с шоколадкой пройтись. И прекрасно сработало: у трех опарышей развязались языки, и мы отлично все узнали. Ротному доложили, он меня похвалил и представил к чину ефрейтора, а потом – видишь, и знак получил. Золотая душа был наш ротный, погиб потом через полгода. Так что вот такой шоколад оказался полезный. Пошли? Давай по последней, чтобы ноги веселее шли, – и возвращаемся.
Темнело. Двое хромых чертей не без труда нашли место своей стоянки – все же старшина дал крюка с пьяных глаз. Прооперированный наводчик дрых младенческим сном, переливисто сопя носом.
– Детские ясли для грудничков! Даже не проснулся, паршивец! – буркнул Поппендик.
– Черт с ним, пусть дрыхнет, будет караулить в третью смену, – сблагодушничал обычно свирепый старшина. Взялся дежурить первым. Поппендик с радостью прижался спиной к теплой спине своего наводчика, и его тут же сморило.
А проснулся уже утром – прохиндей гауптфельдфебель сам угрелся и продрых всю ночь без задних ног, разумеется, не разбудив поэтому сменщиков. Караульщик из соломы! Впрочем, оба оберфельдфебеля, переглянувшись, по одному только взгляду авгуров решили занять позицию добрых стариков, пожалевших мальчугана.
Что ему и сообщили, растолкав кулаками под бока. Позавтракали сытно и нагрузили на сопляка весь почти груз, кроме оружия и пары сумок с самым ценным. Впрочем, шваб и впрямь почувствовал себя лучше и явно был благодарен и за лечение, и за то, что дали, наконец, выспаться.
– Вот, сегодня ты уже не такой теплый труп, как вчера. Давай, надежда немецкого народа, тащи наше добро во славу германского оружия!
И все трое пошкандыбали через сырой неприветливый лес. Исцеленный все же прихрамывал, но легко обгонял этих двоих беременных тараканов, хоть и пер большую часть груза.
– Глядя на нашего героического ефрейтора, я понимаю, почему в Древнем Риме легионеров называли мулами! И со спины наш бравый храбрец чем-то напоминает не то римского солдата, не то все-таки мула! – негромко заявил Поппендику старшина. Тот хмыкнул, кивнул.
– Да, до грузового опеля он все же не дорос, что тебе как ротному старшине прямой упрек и вызов!
