Молодой замялся. Говорить, что показалось, будто все немецкие жерла были наставлены прямо на его «черепашку», было явно неуместно. Еще и трусом посчитают эти ветераны. А он – не трус, просто очень уж страшно стало, когда увидел, насколько немецкое железо огромно и многочисленно.
– Шли они елочкой, каждый танк имеет свой сектор наблюдения и обстрела, потому у первого ствол был вперед, у следующего вправо, а у третьего влево. Значит, для нас только один танк мог быть опасен сразу, да и то ему довернуться надо было.
– Так вы же первый сразу подстрелили, он же не угрожал. Зачем? – удивился молодой.
– Когда тебе надо колонну остановить – первого надо бить сразу, головного. Он дорогу и закупоривает собой. Так-то будь тут танки попроще, они бы развернулись мигом и по полю покатили бы. А эти – шиш, они ж даже на дороге вязнут, ты и сам видел.
Глянул вопросительно, молодой тут же кивнул. Да, видел, не держала такую тяжесть песчаная дорога.
– Вот! И вторым я бил как раз того, кто нам угрожал. Хотя тут немцы намудрили – ход поворота у башни очень уж медленный.
– Так башня-то какая – дот настоящий, – подначил друга Ивушкин. Остальные танкисты не лезли в офицерский разговор, сами слушали. Ну, кто не спал. Не спали только молодые, а «старички» уже дрыхли беззаветно. Им даже злобные слепни почему-то не мешали.
– А у меня на счету и доты есть. Пулеметный дот в амбразуру убивать – распрекрасное дело. Он уж точно никуда не убежит, пока ты его разделываешь, – засмеялся Оськин.
Командир семидесятки глазами захлопал. Понятно, что дот не убежит и пулеметами не может серьезно танку навредить. А у сгоревших тяжелых, даже сверхтяжелых танков, кроме пулеметов, были такие пушечки, что смотришь даже издали – оторопь берет.
Ивушкин мельком мазнул внимательным взглядом по растерявшемуся подчиненному, наставительно поднял палец и заученно выговорил: «Лень – психосоматический признак исправности выработанного за годы эволюции механизма интуитивного распознавания бессмысленности выполняемой задачи!»
– Но для красного командира славных танковых войск обязанность думать корой головного мозга должна превозмогать даже лень, особенно для осознания приоритетных задач понимания поставленных целей! – подхватил пономарским голосом и Оськин.
Молодой помидорно покраснел.
– То, что надо наблюдать за полем боя, тебе сто раз говорили. А сейчас вот запомни, как конкретно глядеть на того, кто самый опасный. Понятно, что сперва они все тебе в лоб целят, так вот и опыт – это понять, кто уже да, а кто – пока нет. И увертываться от того, кто да, а другого в уме держать, время считать. Про стволы понятно?
– Понятно, товарищ гвардии младший лейтенант! А почему вы к ним вплотную кинулись подъезжать? Там же наши огонь вот-вот открыть должны были? Вы же чуть под свой огонь не попали!
– Это тебе так показалось только – я в мертвой зоне был и для своих, и для немцев. И та самая «чуть» никак не меньше пятидесяти метров была.
И легкомысленный вроде бы Оськин по-чапаевски наглядно изобразил на плащ-палатке из котелков, ложек и прочего военно-полевого обеденного сервиза кроки прошедшего боя, заодно отразив и свои эволюции, и движения немцев, и даже про Ивушкина и Т-70 не забыл. Ну, надо заметить, что капитан неназойливо и как бы походя помог, чуточку поправив ложку, что изображала батарею «Зверобоев» и еще по мелочи – он ведь тоже поле боя самым внимательным образом оценивал все время прошедшей драки.
В таком виде ситуация отлично на все вопросы ответила. И да. Получилось, что, прыгнув прямо в пасть врагу, Оськин, наоборот, себя обезопасил больше, чем если бы вертелся поодаль. Там шансы словить немецкий гостинец увеличивались. И результат боя правильность его действий подтвердил.
– А еще поле боя не только видеть – его и слушать надо. Ты вот что скажешь по стрельбе сейчас? – словно невзначай, спросил Ивушкин.
– Ну, перестрелка идет все время. Не шибко густо, – начал выдавать молодой.
– А кто стреляет? Вот, к примеру, сейчас что там бахает?
Круглолицый офицер завертел головой. Чуточку затравленно поглядел на экзаменатора.
– Не сечет, – грустно заметил Оськин.
Ивченко кивнул. Потом сам прислушался к далекой музыке боя.
– Вот наши тридцатьчетверки тявкают. У них звонкий такой звук, задорный. Не замечал? И у 85 мм. Тоже звук похож, только погромче. Опять 76! И вот. А это кто?
Молодой опять покраснел.
– А это немец огрызнулся. Тоже из 75 мм – только у него звук глуше и такое «пффф» в конце – из-за дульного тормоза. А вот сейчас кто вдул?
– Наверное, как раз кто-то из новеньких. Раньше не слыхал, – с видом записного меломана отозвался знаток партитуры танковых дудок Оськин.
– Тоже так думаю. О, а это точно ИС рявкнул своим жерлом! Ну, сам посуди – отличается же звук, точно говорю!
Молодой укоризненно шмыгнул носом. Не, так-то он понимал, что «старики» не разыгрывают, и да, далекий орудийный гул чуточку менялся раз от раза, только вот беда – сам он ни за что не сказал бы, кто и из чего там бахает. Ну, вот хоть тресни. Да и зачем слушать-то! Это вона где все тарахтит. Тут-то спокойно!
