В перекопанном скверике – одинокий эрликон, даже не счетверенный. И пулемет – может быть, и крупнокалиберный – с чердака здоровенного дома. Отработанно, разойдясь в разные стороны и навалившись с разных направлений накрыли пухлыми, словно игрушечными, с высоты глядя, разрывами обоих наглецов. Отвякали пушечки, хоть и несерьезного калибра – всего 23 мм, но и эрликону хватило, и пулемету. Хорошие машинки сделали Волков и Ярцев! Заткнули хайло грубиянам внизу. Больше по Илам никто не стрелял – во всяком случае, ни трасс, ни щелчков попадания пуль по самолетам. Чувствуя себя довольно глупо, исправно вертелись над горящим районом, порыкивая моторами. Истребители ушли к себе. Горбатые задержались и гудели на бреющем до последней возможности – когда топлива осталось только на обратный путь и на совсем маленькую драчку, если все же фрицы подловят.
Легкомысленный этот вылет таким оказался до конца.
– Не вылет, а шпацир какой-то, – выразил и корневское мнение его подчиненный.
Доложил о выполнении. Начштаба опять пожевал губами.
Понятно, с чего. Вроде как и боевой вылет, но совершенно нелепый. И считать ли его на этом основании боевым? Ни сфотографировать результаты, как обязательно полагается для их фиксации, ни отчитаться толком, потому как нет такой графы «напугали до усеру столько-то зольдат и столько-то офицеров противника».
Летчики тоже были в некотором недоумении, но комэск – ему по штатной должности было положено быть самым мудрым в своей эскадрилье, утешил живших с ним в одной комнате подчиненных глубокомысленной сентенцией, что во-первых, начальству виднее, а во-вторых, как говорили древние – на войне и в любви все возможно, и лично он, старлей Корнев, много чего видал странного и на первый взгляд несуразного.
– Это да, – первым отозвался немного неожиданно не записной остряк Виталик, самый шустрый и языкатый, а наоборот – серьезный и всегда державшийся с достоинством летчик из Ленинграда. В полку он появился недавно, был до того тяжело ранен, и лечили его долго. Как обмолвился полковой врач, повезло невероятно, чудом не стал инвалидом этот парень, и его даже с некоторыми оговорками к полетам допустили. Что-то с его семьей произошло нехорошее – один как перст остался. Худой и хмурый молчун.
То, что он заговорил не по служебной обязанности – удивило. Оттаивает, похоже, человек. Потому дали собраться с мыслями и высказаться.
– К нашему заместителю командующего ВВС Северо-Запада аккурат в начале блокады явился странный тип. Штатский, в шляпе и очках. Потребовал ему устроить аудиенцию, потому как знает, как уничтожить немецкую авиацию.
– Впору санитаров вызывать. Лучи смерти изобрел или гигантские самонаводящиеся сачки?
– Виталик, не мешай, – тормознул фантазию подчиненного Корнев.
– А что – я это до войны в журнале читал…
– Я б тоже санитаров позвал, – признался и вполне серьезный штурмовик.
– Может быть, и позвали бы. Но адъютант быстро навел справки. Оказалось, это профессор Петров, известный химик. И с виду на сумасшедшего не похож. Серьезный человек, хоть и волнуется, конечно. Побеседовали они там недолго с командующим, а после этого все налеты на немецкие аэродромы прекратились. Ни мы не летали, ни бомберы, ни истребители. Разговоры, конечно, пошли, шепотки. Город бомбят зверски, потери серьезные, в одном только военном госпитале на Суворовском шесть сотен раненых и медиков заживо сгорело, флоту досталось в Кронштадте изрядно: и в «Марат» попадания были, и в «Октябрьскую революцию», не считая всякой мелочи, которую повредили и утопили – то есть лютуют, сволочи. Роттердам им сделать не выходит только потому, что ПВО у нас есть и из шкурки выпрыгивает, налеты отражая. Ну и все, что можно, деревянного в домах спецсоставом негорючим обмазано, потому от зажигалок вреда куда меньше, чем в той же Варшаве…
Виталик что-то попытался вставить, но Корнев исподтишка показал ему кулак, сделав грозное лицо, и остряк понял – не полез перебивать. И молчун, не заметив эту интермедию, продолжал, прорвало его наконец-то.
– Но они, фрицы, стараются со всей мочи. Постоянно налеты. А мы вдруг пацифизму предались, к их аэродромам ни одного вылета, а вы ж сами знаете – если уж где и долбать – так на аэродромах!
Штурмовики кивнули почти одновременно. Хрестоматия, что уж говорить. И потери у врага всегда выше при ударе по его аэродрому. Но только и у штурмовиков всегда кто-то с вылета такого не возвращается – истребителями дежурными немцы свои гнездовища алюминиевых птичек прикрывают в три слоя – надежно.
– В общем, пошли разговоры. Как с начала октября, так и до ноября по аэродромам – ни одного вылета. Хотя дружок у меня в разведывательной эскадрилье был фотографом, так по секрету сказал, что у них почти все вылеты – строго фото делать аэродромов, и техники немцы нагнали чертову прорву, рядами юнкерсы стоят. Опять ничего не понятно.
