И тут перед самым праздником Октябрьской революции, я как раз стенгазету оформлял, нас по тревоге утром ранним подняли. И мы всем полком – аккурат на аэродром фрицевский ближний, навьючившись по полной. Прилетаем – в воздухе ни одного мессера! Чистый воздух, одни мы гордо реем! И действительно – юнкерсы и всякие прочие хейнкели с хеншелями и мессерами рядами на взлетке, как на параде, даже не в капонирах.
Ну, мы и врезали по всему этому образцовому порядку! И ни один мессер даже не попытался взлететь! Как приклеенные стояли! Зенитки, правда, ко второму вылету опомнились, растявкались – их ракетоносцы Ишаки затыкали и долбали. А нам было приказано не тратить время на обстрел бортовым оружием – спешно возвращаться на аэродром и загружаться снова бомбами. День световой тогда был короткий, но мы много за день успели. Аэродромное обслуживание носилось, как посоленное, нас так ни до, ни потом не перевооружали. И не мы одни – все, что летать могло, в этот день по немецким аэродромам работало. Потери фрицы понесли разгромные – и в технике, и в топливе, и склады с бомбами накрыли. Там всю ночь горело как при извержении Везувия – в общем, последний день в Помпеях, только еще и бомбы на складах рвутся!
И на следующий день – ни одного налета люфтваффе на город! А мы опять по недогоревшему добавили! Кончились бомбежки Ленинграда! Только на следующий год в апреле опять они стали летать, но уже не в том числе, и успеха у них такого не было! – закончил свой странный рассказ молчун.
– Не понял. С чего это фрицы так облапошились? – спросил Корнев.
– Да все просто оказалось. Этот химик – Петров – в начале октября проходил мимо сбитого мессера. Немец сел на вынужденную на улице. Все собравшиеся, как полагается, ротозейничали, пока милиционеры фрица уводили, а этот профессор в пустую бутылку бензина набрал – видать, из дырки текло. А потом анализы сделал. И понял, что бензин синтетический, и замерзает он при минус 14 градусах Цельсия. Что и доложил. И начальство разведку напрягло, пробы топлива аж из-за линии фронта доставляли. Так и оказалось, что вся авиагруппировка, весь 1-й воздушный флот генерал-оберстерва Келлера на таком бензине летает. И остается подождать, когда у нас морозец грянет ниже, чем 14 градусов. Вот 6 ноября как раз упало за 20 градусов. Мы – полетели, а они – нет. И все! – невиданное дело, молчун даже улыбнулся. Слабая улыбочка получилась, чахоточная такая, но раньше и такой себе летчик не позволял.
– Да еще и бдительность потеряли, раз налетов долго не было, разленились, расслабились. Зенитчики, небось, по казармам сидели в тепле, а у зачехленных орудий мерзлый часовой сопли пускал… Красивая, наверное, операция получилась! – признал комэск.
– Очень. Как на полигоне бомбили, – кивнул ленинградец. Оттаивать начал, похоже.
– Погоды у вас, однако, холодные. Ноябрь – а уже за минус 20!
– Да и сороковой год был морозный, и сорок первый… Этот, сорок пятый, куда теплее.
– Ну, тут, в Европах этих, климат мягче.
– Климат мягче, а люди злее, – и ленинградец закурил.
– Не отнимешь. Каждый сам за себя, один бог за всех – старый ихний принцип. Капиталисты, чего хочешь, – усмехнулся остряк Виталик.
– Ну, рогов у них нет, и хвосты не растут. Люди, в общем. Только освиневшие со своим нацизмом. А так… – комэск замолчал.
– Это вопрос большой, люди ли. До нас им – как до Китая по бездорожью раком.
– Брось. Это пока до их границы шли – все «Убей немца!» было. А теперь, вишь, – наоборот совсем. Тоже, значит, люди, и надо к ним относиться без этих, эксцессов…
– И все же, все же. Вот могу припомнить случай про мух в патоке. А вы судите сами, кто люди, а кто так – снаружи похожи, – заявил Виталик.
– Валяй! Только чтоб новое что, а то заскучаем, – подначил его начальник.
– Проще пареной репы. Аккурат рядом с моим родным городом было, потому и знаю. А еще ребята толковали, пока в госпитале отсыпался. Значи, общая диспозиция: весна, четверка горбатых и с ними Яки парой в сопровождении. И в одном из Яков – пилотом Стопа.
– Фамилия, что ли, или кличка? – уточнил педант из города трех революций.
– Первое утверждение – верно. А второе – наоборот. Так вот, продолжу. И значит, решил этот парень на манер нас, горбатых, штурмовкой позаниматься, благо небо чистое и видимость – от горизонта и обратно. И зря затеял – брони-то у него нет. Вот ему с земли и всыпали фрицы – мешком не утащишь.
– Это да, могут, суки… – переглянулись с пониманием слушатели.
– Ну и изрешетили Стопе и плоскости, и фюзеляж, и стабилизатор, и мотор не забыли. А сам младший лейтенант сидит в этом решете – целехонький. И, понятное дело, тоскует и скучает, потому что машинка уверенно падает, а все это происходит как раз в самом что ни на есть немецком тылу. Сходил, что называется, на Водопой – так у моего Николаева аэродром назывался. Вот по нему Илы и работали в тот день. И говорит героический Стопа, что мотор подбит и идет он, как это ни удивительно, на вынужденную, в полном соответствии с законом покойного Ньютона.
Ему наши горбатые отвечают – тяни, сколько можешь, будем прикрывать.
