– Смотри! – Лиля указала на крохотную пчёлку, которая сосредоточенно рыла песок. Сверкающие глыбы песчинок вылетали из-под крепких пчёлкиных ног, и в результате работы появилась пещера, которая росла, углубляясь на глазах.
Скоро пчела скрылась в недрах пещеры, и лишь фонтанчики песка взмывали над её отверстием.
– Это пчела-аммофила, – пояснил вернувшийся ни с чем Паша.
– Зачем ей пещера?
– Для личинки. Сейчас она её выроет, потом отыщет гусеницу, парализует и затащит в пещеру. Потом отложит личинку. Личинка будет расти, питаясь гусеницей – живой, но неподвижной.
– И личинка всю гусеницу съест?
– В том-то и фокус, что не сразу. Удовольствие будет растянуто. Сначала она съест кожу, потом мышцы, внутренности, и лишь в последний момент – мозг.
– То есть гусеница – это как бы консерва для личинки? Кошмар какой. – Пчела уже не казалась Лиле такой симпатичной.
В самом деле, мы присутствовали при первом акте драмы, разыгрываемой в пещере, которой суждено стать колыбелью для одной жизни и могилой – для другой. Но кто автор сценария?
Мы отряхнулись от песка и пошли утоптанной тропинкой, петлявшей вдоль реки.
– Александр Илларионович, – Лиля шла, насквозь просвечиваемая солнцем, в ореоле золотистых волос. – Вот вы говорили об инстинктах. Всё правильно. Но инстинкты-то разные. Почему? Почему одна пчела для продолжения рода берёт нектар и пыльцу, – и тем самым способствует жизни растений, – добавил Паша.
– Вот именно, а другая пчела для тех же целей устраивает жуткий спектакль поедания живого существа. Почему это так?
Александр Илларионович улыбнулся неожиданно яркой, озорной улыбкой.
– А это – великая тайна.
– Тайна?
– Ну да. И нам не дано её понять. Более того – нам знать её не надо.
– Почему же не надо? Человек стремится всё познать…
– …и поставить себе на службу? – поддразнивая нас, развеселился собеседник. – Нет, милые барышни. Не всё так просто. Разве не так же разрушает человека – его мозг и тело – само время? Кто может объяснить, почему это именно так, а не иначе? Разве дано человеку понять эту великую тайну? Мне иногда видится, что человек в своём земном бытии находится как бы между двух глядящих друг в друга зеркал – и в ту и в другую сторону – бесконечность… И лишь слабый отблеск этой таинственной бесконечности отражается в некоторых наших чувствах. Но именно он и является источником настоящей жизни. Её сутью. Это и есть настоящая реальность жизни, а не тот скучный разрушающий материализм, к которому мы привыкли. Мы можем только приближаться к разгадке тайны всего сущего. И каждый раз, когда мы делаем шаг навстречу разгадке – она отодвигается от нас на это самый шаг.
– Но есть ли тогда смысл в науке?
– Конечно. Ведь человеку дан мозг. Но разве только он нужен для познания? Есть и сверхчувственное познание. Прислушайтесь к себе. Доверьтесь чувствам – и вы много услышите. Чуткий сердцем человек подобен антенне, вбирающей весь океан человеческих знаний. Но, милые барышни, позволю себе напомнить вам известную фразу, – Александр Илларионович усмехнулся. – Чем больше знаю – тем больше понимаю, что ничего не знаю. А почему так?
Мы поднялись на ровную, как будто срезанную ножом макушку невысокого холма. Песчанный островок желтел среди цветущей зелени.
Паша отломил сухую ветку, стал задумчиво водить ею по песку, а мне вспомнился случайный пляжный знакомый. Посреди черноморского пляжа, среди шашлычного чада и непрерывных криков: Пахлаву берём! Шашлык берём! Семечки берём! – он заговорил вдруг о необычном. Он также взял сухую веточку и очертил круг.
– Смотри. Это – Вселенная. Это – человек.
Он поставил в центре точку.
– Это его духовный мир. – Он обвёл точку небольшой окружностью.
– Это духовный мир обычного, не стремящегося к познанию человека.
Сколько у него точек соприкосновения со Вселенной? Немного. А вот другой человек, стремящийся к познанию – и его духовный мир.
Он поставил рядом другую точку и обвёл её большой окружностью.
– Видишь, сколько у него точек соприкосновения со Вселенной? Во много раз больше. Во столько раз больше вопросов он будет задавать себе.
– Ну прямо расширяющаяся Вселенная, – лениво пошутила я.
– Вот именно. Чем больше знаю – тем больше не знаю.
Погрузившись в воспоминания, я не заметила, как мы выбрались на самую высокую точку – открытый, бугристый берег Киржача. Тишайший ветерок шелестел травами, раскачивая метёлки полыни, сеявшей горечь, а низкорослые берёзки тихонечко позвякивали листьями, будто сыпали серебром. И хорош же был мир Божий! Река лениво посверкивала на солнце, исчезая за поворотом и возникая за тёмным частоколом ельника.
«О, если б навеки так было? О, если б навеки было…»
Но Паше не стоялось.
Не стоялось и не сиделось ему на этом сухом открытом берегу, куда ни одной, даже самой сумасбродной лягушке не взбрело бы в голову карабкаться по знойным кручам.
– Пойдёмте во – он туда, – и он махнул рукой куда-то вдаль.
Великая сила – охотничья страсть.
Преследующий оленя и преследующий лягушку одинаково охотник.
