Хлопнули выстрелы. Засвистели булыжники – орудие пролетариата, а протестующие крики демонстрантов слились в один протяжный рёв. Кто-то плеснул бензин и чиркнул спичкой. Я успела отскочить и ещё быстрее заработала ногами, что не дало, впрочем, ожидаемой прибавки в скорости. Вон они – спасительные ворота Дворца Музыки! Осталось проскочить пару полицейских кордонов и шеренгу солдат – и я в храме искусства! Высоченный полицейский, который с интересом приглядывался ко мне, вдруг широко раскинул руки, словно хотел поймать рыбку в потоке воды. Что он хочет? Мне некстати вспомнилось, что нахожусь я на территории Греческой Республики незаконно, и объятия полицейского, безусловно, приятные в другой ситуации, не сулят ничего хорошего. Вон и «воронок» рядышком. Но ворота ещё ближе! Я выхватываю из кармана билет, и, махнув им перед носом ошеломлённого блюстителя порядка, кидаюсь к спасительным воротам.
Они закрыты! Как же так?! У меня билет на спектакль! Просунув руку сквозь прутья решётки, я машу билетом, как белым флагом, готовая сдаться на милость секьюрити театра. Охрана, за стеклянными, наглухо закрытыми дверями, делает ответные пасы, показывая то на часы – я опоздала – то на толпу за моей спиной. Я их понимаю. Если демонстранты ворвутся в театр, то Лоэнгрин – легендарный рыцарь германского эпоса – может хоть замахаться своим волшебным мечом. Но мне-то что делать?!
Силы порядка, между тем, приступили ко второму акту: разгон демонстрации. Чёрные фургоны, набитые участниками событий, отходили один за другим. Взвыли сирены. Солдаты, в касках и со щитами, начали теснить демонстрантов, дробно топая ногами и стуча дубинками по щитам. Атака была устрашающей. Я вцепилась в прутья решётки, готовая отстаивать своё право на культурный отдых. Шеренга солдат прокатилась, не причинив мне существенного вреда. Толпа поредела. Я облегчённо вздохнула: скоро антракт.
И тут пустили слезоточивый газ.
Это было уже лишнее. Газ оказался не столько слезоточивым, сколько удушающим. Что случилось? Может, они там баллончики перепутали?
Газ обжигал горло, не позволяя дышать. Куда деваться? Бежать? Отступить сейчас, когда до начала второго акта остались считанные минуты?! На склонах небольшого холма, окружающего театр с тыльной стороны, я заметила красиво подстриженные шарообразные кусты с блестящими плотными листьями. Кашляя и обливаясь слезами, я рванула к кустам. Забралась внутрь одного из них, и, – о чудо! – там был воздух. Внутри куста было уютно и красиво. Там можно было жить! Раздвинув ветви, я высовывала нос, и, как кошка, нюхала воздух: ещё воняло. Сизый дым застилал проспект, а машины скорой помощи подбирали пострадавших, которых мучали и судороги и рвота.
Наконец всё успокоилось. Ветер разогнал газ, машины увезли пострадавших и задержанных. Можно покидать уютное убежище.
Когда я вновь приблизилась к воротам и помахала билетом, работники театра посмотрели на меня… скажем так, очень странно.
– Иди и посмотри на себя в зеркало, – сказал охранник, отрывая корешок билета.
А вы как бы выглядели, попав в газовую атаку при полной вечерней расраске? Я умылась, расчесалась и прослушала второй и третий акт оперы, которая, право же, заслуживала такой жертвы.
Когда зазвучал антракт ко второму действию, с замечательным, потрясающим соло трубы, слёзы хлынули по щекам, заливая программку. Эту увертюру я знаю наизусть: она попалась мне для анализа на экзамене в институте. Вспомнились студенческие годы, беззаботная, бестолковая молодость, так быстро пролетевшая.
– Ну вот, – ругала я себя под звуки музыки, – под пулями не ревела, а от музыки расквасилась…
Неисповедима душа человеческая.
Наутро я увидела репортаж о прошедших событиях. Услышала выстрелы и взрывы гранат. Увидела шеренги солдат и полицейских, всю эту устрашающую машину подавления, и свой розовый пиджак, мелькнувший в гуще заварухи.
И вот тут я испугалась.
Как только хватило ума?!
Кем угодно могла представить себя в жизни, но только не стряпухой. А вот – пожалуйста. В зеркальной витрине пиццерии «Белиссимо» я вижу физиономию, разукрашенную всеми видами соусов и приправ, используемых в итальянской кухне, и понимаю, что это я.
Фирменная кепочка съехала набекрень, руки по локоть в тесте, грудь – в муке. Трудовой пот щекочет нос. Пытаясь смахнуть его, я мастерским движением наношу последний штрих, размазывая по щеке кусочек теста. Красавица! Видели бы меня сейчас мои студенты…
К ночи на Афины нападает жор, как клёв на вечерней рыбалке. Мы работаем на заказ, и наши мотоциклисты – неопрятные, патлатые школьники, – едва успевают развозить их.
Заказы сыплются один за другим. В кухне – чад от кипящего масла и горящего хлеба, а огромная печь полыхает Везувием, исторгая из себя ароматные, горячие пиццы. Телефон трещит непрерывно, и мы не ходим, а летаем по кухне, с трудом соображая от духоты и усталости.
– Порция бифштексов! – кричат от телефона. – Быстро!
