На сей раз дело выиграла Лена. Хозяину присудили штраф за моральный ущерб. Он был уже рад, что не дали ход делу о сексуальных домогательствах на работе. Обрадованная решением суда, поддержкой мэра и адвоката, Лена попросила сказать последнее слово.
– Пусть скажет спасибо! – на ломаном греческом произнесла она.
– За что?
– За то, что я успела домыть сковородки!
– Почему?
– Потому что у меня в тот момент была в руках поварёшка. Если б была сковородка – я б его убила!
P.S. Эта история произошла много лет назад.
А недавно я встретила Лену. Она приехала в Салоники в связи с приятным событием: дочь поступила в университет, нужно было снять квартиру и купить всё необходимое. Многое вспомнилось, и эта история в том числе. И у меня бывали дни, когда я не знала, где буду спать сегодня и что есть завтра. Тогда я шла к Лене. Разве это забудешь?
Каждый день учу греческий. Трудно. Почему-то очень долго мучалась с числительными. Вроде бы выучила, знаю по порядку, но в нужный момент они вылетают из головы, как стайка испуганных воробьев, хватаешь первое попавшееся, и…
Прихожу в супермаркет за сыром.
Мне нужно двести граммов для тостов.
– Сколько? – спрашивает продавец: Посо?
– Икоси граммария, – выдаю я: 20 граммов.
– Посо? – смеется продавец.
– Икоси! – повторяю я, не сомневаясь, что прошу двести. Я устала после работы. Я целый день собирала оливки в деревне. Что за глупый смех?
– Посо? – еще громче хохочут за прилавком.
– Икоси! – настаиваю я. – Двадцать! – И порежьте хорошенько.
Мучения с числительными на этом не кончились. Подруга Настя торговала на рынке гранатами и попросила однажды заменить ее за прилавком на пол-часа.
– Настя, я не умею торговать!
– Ну это же так просто! Вот эти гранаты, получше, триста драхм за килограмм, а эти, похуже – двести. Что здесь трудного?
Действительно, что здесь трудного?
Настя уходит, а я остаюсь с товаром. Гранаты лежат ярко-алые, крутобокие, готовые взорваться от сока и спелости. Никто на них не кидается, я мечтаю, глядя в небо, и вдруг слышу:
– Посо? Сколько?
Возле прилавка стоит дед с огромной корзиной в руках и допотопными очками на носу.
– Вот эти, получше, триста, – я вспоминаю Настины слова, – а эти похуже… я мучительно вспоминаю, как будет по-гречески «двести» и наконец выдаю: – Энякося!
Я ошиблась, и вместо двести сказала «девятьсот».
– Посо?! – возмущается дед.
Я снова объясняю: «Вот эти, получше, триста, а эти, похуже…»
– Как?! – негодует дед.
Вот зануда, – ругаюсь я и в который раз, терпеливо объясняю, что вот эти получше, – триста, а эти похуже – девятьсот…
У деда аж очки на носу подпрыгнули от возмущения:
– Почему!?
– Да потому! – злюсь я – Эти триста, потому что получше, а эти похуже, поэтому девятьсот!
– Безобразие! – кричит дед и потрясает кулаками. От негодования он не находит слов и призывает в свидетели базарную общественность. Дело пахнет скандалом. Говорила же я Насте, что не умею торговать… Вокруг собираются люди. Я на пальцах объясняю, что почем – и тут выясняется моя ошибка.
Женщины смеются, но дед отказывается, что-либо понимать. Он еще долго возмущается, призывая в свидетели продавцов, покупателей и всех святых, и уходит, так и не поняв, почему я хотела продать ему хорошие гранаты за триста драхм, а плохие – за девятьсот.
Едва приехав в Грецию, Надя влюбилась.
Она знала по-гречески несколько слов, и их хватило, чтобы объясниться в любви, получить предложение и ответить согласием. Едва она кивнула головой, как Манолис подскочил, обхватил её железными лапищами и закружил, восклицая: Эльпида моя! Эльпида – по-гречески «Надежда». Так молдаванка Надя Коротенко стала важно именоваться кирией Эльпидой Феодориду.
Надя посидела месяц дома, подучила язык и вышла на работу: смотреть за бабкой. Бабка получала пенсию, как незрячая, но непостижимым образом замечала каждую соринку на полу и крошку на скатерти. Весь день бабка мучительно соображала, как бы сэкономить побольше денег, и Надя слышала, как скрипят её старые мозги. Экономическая теория бабки сводилась к простому: мыть всё без мыла, жарить без масла и вообще, решительно ничего не расходовать! Как? – удивлялась Надя. А так! – отвечала бабка.
С утра Надя убиралась в доме, ходила за продуктами и готовила обед. Однажды бабка послала её в кондитерскую за печеньем. Надя шла и думала о муже, о том, что он уже вернулся с работы, ждёт, скучает. Чем бы его порадовать? Он такой сладкоежка! Она не удержалась от соблазна и взяла коробочку пирожных – его любимые кремовые горки, облитые фруктовым желе. А, проходя мимо рынка, купила себе новые тапочки. Она вовсе не собиралась их покупать, но они были такие хорошенькие – жёлтые и пушистые, как суточные цыплята. Как не взять? Когда начинаешь новую жизнь, всё кажется таким значительным. Она представила, как замечательно они будут пить чай с пирожными и в новых тапочках…
