– Знаете, почему я спросила об этом? У вас счастливая улыбка. Скажите, что нужно, чтобы прожить счастливую семейную жизнь?
– Нужно уметь давать. Но нужно уметь и спрашивать. Это пятьдесят на пятьдесят. Семья – это труд. Если хочешь иметь счастливую семью, надо трудиться.
– Расскажите о вашей семье.
– Мой муж с острова Итака. Мы вместе уже больше сорока лет. Дочери Татьяне 35 лет.
Всё хорошее когда-то заканчивается. Ксения Николаевна спешит по делам, а я – на ночной автобус. Пятьсот километров до Салоников – путь немалый. Мы прошаемся, расцеловавшись, как старые и добрые знакомые.
– Даст Бог, встретимся, Натали. Может, в Париже?
В Париже, Афинах или Санкт-Петербурге – я надеюсь на встречу.
Надеюсь, что мы встретимся, поговорим об истории семей Юсуповых, Воронцовых, Шереметевых, и добавим ешё один, пусть небольшой, штрих к портрету истории.
«На Золотом крыльце сидели: царь,
царевич, король, королевич, охотник,
портной – кто ты будешь такой?»
Я сижу в гостиной скромнейшего афинского дома, слушаю собеседника, ради встречи с которым приехала из Салоников, и задаю себе вопрос из детства. Кто ты будешь такой? Я задаюсь этим вопросом не потому, что ничего не знаю о сидящем передо мной человеке, а потому что затрудняюсь определить его словами. С чего начать? Что-то подсказывает обстановка. На корешках книг вижу знакомое имя: господин Манолис – журналист, редактор газеты, автор книг по лингвистике, защите окружающей среды и нетрадиционным источникам энергии. Витрина с коллекцией минералов подтверждает его увлечение геологией и звание почётного профессора нескольких университетов. Когда-то в его коллекции был редкостный камень. Гора. Целая. Возможен ли лучший подарок геологу?
– Да, Натали, была на Кавказе гора, названная моим именем. Сначала мне её дали. А потом отобрали. – Господин Манолис вздыхает, вспоминая о горе.
Далее мой взгляд привлекает картина, на которой собеседник изображён в наручниках. Она напоминает о том, что за его плечами шестнадцать лет тюрьмы и ссылок, три смертных приговора. Три! Что чувствует человек, слыша ТАКОЙ приговор? А второй? А – третий? Его сажали при фашистах, королях и хунте. Объявляли национальным героем и иностранным шпионом. Из тюремных застенков избирали в парламент. Что было бы с правительством, если б оно посмело привести в исполнение смертный приговор? Оно перестало бы существовать на следующий день. Эта аксиома спасла ему жизнь.
Он не поддавался классификации. Это раздражало. Настолько, что однажды его напрямую спросили в парламенте: Скажи, наконец, кто ты такой?
– Я уроженец своей деревни, значит – Апарафитис, своего острова – Наксиотис, архипелага – Кикладитис, Грек, Балканец, Европеец, Землянин, и принадлежу Солнечной системе!
Мой собеседник – Манолис Глезос.
Мы росли с его именем. Помню колхозы, школы и пионерские лагеря, носящие его имя, фотографии «товарища Глезоса» на страницах «Пионерской правды». В мае 1941 года, вместе с Апостолисом Санда, он сорвал фашистский флаг с Акрополя. Представьте ночной оккупированный город, патрули, и, гулкий в тишине, звук шагов, каждый из которых мог оказаться последним. Едва начавшие жить, они решили подняться на Акрополь, который мог стать Голгофой. Там, в детской памяти, он навсегда остался недосягаемым героем, мифом, в одном ряду с Гераклом и Одиссеем. И вот он сидит передо мной – невысокого роста худощавый господин. Если б сила души выражалась во внешнем облике – он был бы огромен. Его имя, столь популярное в Советском Союзе, было предано забвению после 1968 года, когда он выразил свой протест вторжению советских войск в Чехословакию.
Он родился борцом. Школьником, в родной деревне, организовал тайное общество за свержение диктатуры Метакса. Почему один мальчик идёт играть в футбол. а другой – на собрание организации, ставящей целью свержение антинародного режима? Вопрос остался без ответа.
– В советском Союзе была провозглашена власть народа, но на деле она принадлежала партии. Я считал это большой ошибкой, и своё мнение высказал Хрущёву на нашей встрече в 1963 году. Он ответил дежурной фразой: не позволяет капиталистическое окружение. Я ответил тогда, что социализму угрожают не внешние обстоятельства, а внутренние, и, если он разрушится, то под тяжестью собственных противоречий. У меня были сложные отношения с партийными и государственными руководителями России. Брежнев считал меня ревизионистом, Горбачёв – слишком коммунистом, Ельцин – ещё более ярым коммунистом.
Но были те, с кем меня связывала многолетняя дружба. Помню, в Афины приехал как-то Борис Полевой. Я был тогда в опале – в Советском Союзе и Греции, и, чтобы свести концы с концами, открыл книжный магазин. И вот Борис Полевой – тайно – пришёл, чтобы встретиться со мной. Это был поступок!
