К счастью, я не сгорела в своей тонкой палатке, хотя доводилось просыпаться от неприятного тепла — в эти минуты мне хотелось лишь зарыться в прохладную землю, подальше от солнца. Что до проблемы с караулом, то на вторую ночь я поговорила с Зиком и убедила его всегда ставить меня в первую смену. Это означало, что нужно бодрствовать пару часов после рассвета, и поначалу это было пыткой. Мой длинный плащ защищал меня от самых опасных первых утренних лучей, и я выживала, постоянно оставаясь в тени и не поворачиваясь в сторону солнца. Но настоящие страдания причиняло бодрствование в то время, когда мои вампирские инстинкты отчаянно приказывали мне спать, уйти от света. Наконец я решила воспринимать это как упражнение — такое мог бы дать мне Кэнин — на развитие умения сохранять активность как можно дольше.
Еще одной проблемой были мои товарищи-люди. Если не считать Рут, которая так и продолжала вредничать и кидать на меня убийственные взгляды, стоило мне только посмотреть в сторону Зика, и Джеба, который относился ко мне с такой же суровой холодностью, как и ко всем остальным, вели они себя весьма дружелюбно. И в этом не было бы ничего плохого, не будь они к тому же все ужасно любопытны. Меня постоянно спрашивали про город, каково было там жить, как я сбежала. Я отвечала расплывчато и наконец смогла убедить взрослых, что мне просто слишком больно вспоминать прошлое. К моему облегчению, расспросы в конце концов прекратились, и все преисполнились ко мне пониманием, едва ли не граничащим с жалостью. Меня это устраивало. Пусть думают, что жизнь в Нью-Ковингтоне меня страшно покалечила — так легче скрывать настоящую причину, по которой я напрягаюсь, едва услышав слово «вампир».
Увы, это была не единственная проблема с людьми.
Сложно было есть, точнее, не есть. Приемов пищи у нас было два: первый — когда все просыпались, второй — перед закатом, когда разбивали лагерь. Рацион был простой: полбанки бобов или пара полосок сушеного мяса, а также все, что удавалось найти или добыть на охоте.
Это, разумеется, были самые желанные моменты суток, а после целой ночи вынужденной безостановочной ходьбы всех мучал голод.
Кроме меня. И мне приходилось проявлять изобретательность, придумывая, как незаметно избавиться от еды. С мясом и другими сушеными продуктами было легко — я прятала их в рукавах или карманах, а потом выкидывала. С консервированными бобами, фруктами и жарким было сложнее. Когда получалось, я отдавала свою порцию или вываливала ее в чужую миску, правда, проворачивать такое бесконечно было невозможно — рано или поздно люди что-то заподозрят. Иногда я врала, что уже поела, а однажды даже проглотила несколько ложек томатного супа перед Зиком и Джебом. После чего сумела продержаться сколько требовалось, чтобы спокойно отойти за дерево и протошниться.
Мне было немного совестно выбрасывать драгоценную, редкую еду. И периферийная уличная крыса внутри меня изводилась от досады всякий раз, когда я выкидывала в кусты отличное мясо или бросала в яму консервированные бобы, но что я могла сделать? Если я не буду поддерживать иллюзию человекоподобия, люди начнут что-то подозревать. Как Рут, у которой уже был на меня зуб. Иногда я слышала, как она говорит обо мне с остальными, сея недоверие и страх. Большинство взрослых — Тереза, Сайлас и Дороти — почти не обращали на нее внимания, у них были заботы посерьезнее ревнивых обвинений девочки-подростка. Но кое-кто — Мэтью, Бетани, даже Джейк — начали посматривать на меня с сомнением. Это бесило, но поделать с этим я ничего не могла.
Однако больше всего меня тревожил Джеб, безмолвный судья, от чьих пристальных серых глаз ничего не могло скрыться. Но даже при том, что он был предводителем, он существовал словно бы отдельно от остальных. Джеб почти никогда ни с кем не разговаривал, и подходить к нему боялись все. В каком-то смысле это было даже хорошо — в своей отрешенности он, похоже, не придавал значения тому, что говорят или делают люди, заботясь лишь о том, чтобы они выполняли его приказы. Если бы не передающий его распоряжения Зик, то Джеб вообще бы ни с кем не взаимодействовал.
