— Безобразно затертая монета! — предположила бабуля, приспустив темные очки без диоптрий и подслеповато прищурясь. — Ее давно уже следовало изъять из обращения, она выглядит так, словно в ходу со времен Османской империи!
— Да ладно? Дай-ка посмотреть! — Мамуля пробилась к Алке, выхватила у нее предмет обсуждения и разочаровалась: — Да это вообще не монета, просто гладкий кружочек. Похож на батарейку для часов.
— Зачем кому-то закидывать в автомат батарейку для часов? — задумалась честная Трошкина.
— Должно быть, она уже негодная. Как батарейку ее использовать нельзя, а вот как болванку, имитирующую монету, можно, — мигом придумала наша писательница.
И тут же дала понять, что эта версия родилась у нее не просто так, с подачи музы-фантазерки, а на основе реального жизненного опыта:
— Помню, в студенчестве мы так пытались обманывать автоматы с газировкой. Бросали в них вместо монет металлические шайбы и пуговицы.
— Так, может, это и есть пуговица? — Алка вернула себе псевдомонету, уложила на ладошку и поднесла к глазам. — Но тут же нет ни дырочек, ни ушка.
— Ушко могло отломиться, — сказала бабуля и наклонилась, едва не клюнув носом Алкину ладонь. — А это точно не наша вещица? Кажется, я видела что-то подобное у Зямы на его парчовом пиджаке.
— Ой! — Трошкина сжала кулачок и им же размашисто перекрестилась. — Свят, свят, свят, чур меня!
— Ты точно вытащила ее из автомата вместе со сдачей? — спросила я.
— Не уверена, — засомневалась подруга. — Возможно, она уже лежала у меня в кошельке.
— Тогда пусть и дальше там лежит. Покажешь Зяме, когда вернемся, — рассудила мамуля и зябко поежилась, хотя жара была под сорок. — Чтобы не повторять ту жуткую историю с черепушкой.
Все закивали.
«Жуткая история с черепушкой» — не какой-то ужастик из числа придумок нашей писательницы. Это вполне реальный кошмар, который все семейство вынуждено было пережить, когда Зяма вдруг обнаружил нехватку пуговицы на своей косухе от крутого кутюрье.
Щегольская курточка, купленная за большие деньги прямо на модном показе в Милане, существовала в единственном экземпляре, и украшающие ее пуговицы в виде оправленных в серебро черепов из черного рога были изготовлены вручную где-то на Аппенинах. Утрата представлялась невосполнимой — не ехать же в Италию за одной пуговицей!
Лишившись такого сокровища, братец сначала закатил истерику, потом организовал масштабные поисковые работы в двух квартирах, а после еще упросил майора Кулебякина профессионально провести расследование. В итоге выяснилось, что пуговку на редкость аккуратно, мамиными маникюрными ножничками срезал плененный ее неземной красотой Кимка — наш младшенький, сынишка Зямы и Алки.
Наследственность — великая сила. Боюсь, инфант еще перещеголяет родителя: Зяму-то в три года модные наряды и аксессуары к ним несильно интересовали. Как сейчас помню, первым эксклюзивным костюмом он обзавелся в семь, — мы с ним тогда совершили налет на курятник соседей по даче, чтобы разжиться перьями для индейских головных уборов. Я припомнила это братцу, когда он стал отчитывать своего потомка за разбойное нападение на миланскую косуху.
Погрузившись в мысли о нашем с Зямой бурном прошлом, я не заметила, как скоростной трамвай домчал нас до поселка, откуда мы пешком направились к руинам античного города. По пути опять замешкались, зайдя в магазин за водой и снеками, и к турникетам у входа на охраняемую территорию подошли почти в полдень.
Раздосадованная задержками, я подгоняла своих спутниц, как гусей, а они норовили безответственно разбрестись в разные стороны.
Мамуля, конечно же, жаждала фотографироваться. Она все-таки надела белое платье в греческом стиле — понятно, от кого Зяма унаследовал страсть к нарядам! — и желала запечатлеть себя и в тех руинах, и в этих, и среди колонн, и в пустующей нише, и рядом с сохранившимися скульптурами.
Бабулю, как магнитом, потянуло в заросли кактусов — огромных, могучих, выглядящих так, словно они были высажены еще во времена расцвета древнего города.
Я прям представила себе это: вышли граждане славного Перге на Всепергешный субботник, дружно помахали тяпками — и заложили аллею плодоносящих опунций на радость далеким потомкам.
Давно уже нет ни тех граждан, ни самого города, а кактусы — вот они, живее всех живых! И не такие задохлики, каких мы, жители северных краев, наблюдаем в горшках на подоконниках, а многометровые деревья с мясистыми круглыми лепешками, утыканными дюймовыми колючками и покрытыми старыми шрамами, как уши боевых чебурашек.
На их серо-зеленом фоне красиво выделялись желто-розовые плоды. Их было много, и в бабуле, истовой дачнице-огороднице, проснулся дух доброй крестьянки, дождавшейся сезонного сбора урожая. Повернувшись спиной к руинам, она устремилась в кактусовую аллею.
Трошкину тоже куда-то унесло. Оглядевшись, я обнаружила, что стою посреди пыльного плаца в компании одной лишь дорической колонны, не дающей в полуденный час никакой тени.
