– Это прогулка по канату, – рассуждал он, – сколько реальной жизни я впускаю внутрь себя. В то, что я делаю. Знаешь ли, искусство всегда служило людям. Даже обязано служить, в противном случае оно лишь тщеславие и мишура. Но нужно сохранить в душе маленькую частицу – в душе художника, но возможно и в любой другой душе – на которую не повлияет нищета. Крохотную чистую жемчужину из небесной пыли, так сказать.
Хульда знала, что он имеет в виду. Однако его слова раздражали ее, ей вдруг показалось роскошью мыслить как он. Кто мог позволить себе сбежать из реальности в чистую красоту?
Она задумчиво отошла от отца на пару шагов, встала перед огромной золотой рамой, рассматривая картину. На ней насыщенными красками была изображена дева Мария, в синем одеянии и с упитанным младенцем Иисусом на руках.
– Этот художник, к примеру, – обратилась она к следующему за ней Беньямину, – искажает правду. Иисус родился в грязном хлеву. Я сама повидала предостаточно родов, при которых условия были как у него: без теплой проточной воды, на сквозняке, в ужасающей бедности. Но ни на одной из моих рожениц нет такого королевского облачения? как на этой новоиспеченной Богоматери.
Отец тихо засмеялся, не язвительно, а с одобрением:
– Ты совсем не изменилась, крошка Хульда, – мягко сказал он, – всегда готова заступиться за бедных и замарать себе руки. Еще в школе ты часто приходила домой в шрамах и синяках, потому что хотела защитить другого ребенка от побоев и тебе самой доставалось.
Хульда гневно затрясла головой, она неохотно вспоминала детство. Ей тогда часто приходилось злиться на мир и на себя.
– Из тебя бы получился неплохой правозащитник, – Беньямин обнял ее за плечи, – если бы ты выучилась на юриста, как знать?
Хульде хотелось сказать, что он бы точно не стал ей помогать преодолевать препятствия, с которыми сталкивались женщины в университетах, как раньше, так и сейчас. Что он бросил ее, потому что жизнь с матерью ему осточертела и он предпочел существование без них обеих. Хульда была малой ценой, которую Беньямин Гольд заплатил за свою свободу.
Но она промолчала.
Беньямин, казалось, не заметил ее настроения и продолжал:
– Но здесь ты несправедлива к художнику. Посмотри, какое богатство красок на картине: королевский голубой, пурпурный, золотой. Искусство не изображает действительность, искусство мечтает с открытыми глазами о лучшей действительности. Тебе понятно?
С досадой Хульда в который раз отметила, что отец не только хорошо владеет кистью, но и языком. Таким образом за ним всегда оставалось последнее слово, ему не было нужды повышать голос и прибегать к авторитарности. Внезапно ей впервые пришла в голову мысль, что для матери, возможно, было нелегко жить бледной тенью рядом с таким ярким мужчиной. Что этот дисбаланс в распределении сил, возможно, послужил решающей деталью в семейной трагедии родителей.
– Это тебе больше понравится, – прервал Беньямин ее мысли и повел дальше в зал.
Хульда заметила, что многие посетители, слоняющиеся от картины к картине и вполголоса беседующее, узнавали отца. Ему кивали, приподнимали шляпы, дружелюбно, даже почтительно здоровались. Беньямин Гольд скромно приветствовал людей, то и дело поворачиваясь во все стороны. Он производил впечатление стареющего, но все еще энергичного льва на своей собственной арене.
Он подвел дочь к одному полотну в углу, приглушенные, почти мрачные цвета которого не сразу притягивали взгляд. На нем был изображен мальчик в грязно-белом одеянии, с длинными спутанными волосами. Он был в сандалиях на босу ногу и, размашисто жестикулируя, обращался к группе взрослых мужчин, окружавших его полукругом. Казалось, ребенок им во что бы то ни стало хочет что-то объяснить. Хульда видела в лицах слушателей дружелюбную заинтересованность и расположение. Но в то же время явственно считывалось неприятие и недоверие, будто не все были в восторге от того, что какой-то зеленый неопытный мальчишка разговаривал с ними словно пророк.
– Кто это? – спросила она.
– Макс Либерман, – к удивлению Хульды она услышала нечто вроде благоговения в голосе отца, – один из величайших художников нашего времени. К тому же наш директор.
– Он действительно великолепен, – сказала Хульда, продолжая восторженно рассматривать картину. Падающий на бороды свет, недовольные лица раввинов, чувствовавших в лице этого малыша угрозу своему авторитету, наряду со вспышками любопытства, восхищением речами необычного ребенка, признание его мужества – все сочеталось здесь. Картина не отражала действительности, тем не менее персонажи казались реальными, и Хульда бы не удивилась, если бы они сейчас переступили через раму и отправились в столовую академии за тарелкой картофельного супа.
– Ты уже была в Шойненфиртеле? – неожиданно спросил отец. Хульде в этот момент тоже вспомнились узкие улочки со множеством молелен.
Она кивнула.
