И с высоко поднятой головой шагала по улице. Метнулась в сторону от звенящего трамвая и поспешила подальше: подальше от Хелены, Феликса, Маргарет Вундерлих, подальше от безропотных масс, которые простаивают там час за часом, чтобы купить хоть что-то из еды. Вместо того, чтобы бороться… Подальше от предчувствия, вдруг овладевшего ею, – что все будет еще хуже, что это еще не конец упадка, в котором находилась страна, а с ней и все жители.
По пути от улицы Массенштрассе до Винтерфельдской площади в ее голове постоянно крутились слова Хелены:
Она вздрогнула и остановилась.
И потом вдруг прозвучали слова старика Левина, владельца магазина пластинок:
Хульда взглянула на небо. Сероватые облака тянулись над дымовыми трубами высоких крыш, громко каркнула пролетевшая ворона. И Хульда пустилась бежать.
– Ах, добрый вечер, – раздался знакомый низкий голос, и Хульда вздрогнула.
Вновь она стояла перед запертой дверью Ротманов. Ей хотелось справиться, все ли в порядке, не пострадала ли Тамар, но по обыкновению никто ей не открыл.
Хульда обернулась.
Раввин Рубин неслышно поднялся по лестнице. Хульда возликовала: значит, он вчера не пострадал!
– Что вы здесь делаете? – тем не менее строго спросила она.
Эзра тихо засмеялся:
– Я выполняю свои обязанности и пришел навестить Ротманов, узнать, все ли в порядке. И как вы мне приказали, я хотел спросить о местонахождении ребенка.
– Приказала? Так бы вы меня и послушали, – ответила Хульда, втайне наслаждаясь триумфом, оттого что он воспринял ее просьбу всерьез. – Тогда попытайте вы счастья, мне никто не открывает.
Раввин остановился, не доходя до двери, и предложил:
– Возможно, будет лучше, если вы сначала будете держаться на расстоянии и пошлете меня на разведку?
Хульда сначала хотела возмутиться, но потом осознала плюсы этого предложения.
– Тогда я заскочу в парадный подъезд и еще раз поговорю с господином Кюне, – сказала она. – Вы не могли бы потом зайти и рассказать мне о самочувствии Тамар?
Эзра кивнул, но, вопросительно нахмурившись, переспросил:
– Вы уверены, что хотите одна пойти к семье Кюне?
Хульда не удержалась от смеха:
– Можете в меня поверить. Прийти сюда было нелегко, улица еще до сих пор небезопасна. Вы действительно полагаете, что я уйду несолоно хлебавши и предоставлю вам все делать самому?
– Нет, – задорно сказал раввин. – Так может думать только дурак. – Пожав плечами, он повернулся к двери.
Спускаясь по лестнице, Хульда слышала, как он тихо, почти робко, постучался к Ротманам и назвал свое имя. На мгновение она чуть не поддалась искушению переждать и, когда откроется дверь, насильно ворваться в квартиру, но быстро отказалась от этой дурацкой идеи. Так она ничего не добьется.
…Маленькие глазки женщины в халате недоверчиво глядели на Хульду в едва приоткрытую щелку двери. Дышала женщина хрипло и с трудом – явно была все еще больна.
– Что вам нужно? – грубо спросила она. – Мы ничего не покупаем.
– Я не собираюсь вам ничего продавать, – сказала Хульда, просунув сапог в дверной проем. – Мне нужно с вами поговорить. Мы уже виделись несколько дней назад, на вашей старой квартире, вы помните? Ведь вы госпожа Кюне?
Было видно, что женщина конечно же узнала Хульду. Но неумело пыталась изобразить, что это не так.
– Возможно, – сказала она, – значит, я забыла. Я не могу помнить каждого, кого встретила.
Она все еще медлила, но потом, видимо, решила, что она вызовет меньше подозрений, если откроет, вместо того чтобы хлопнуть дверью перед носом Хульды.
– Но только быстро, – объявила она, открыв дверь лишь настолько, чтобы Хульда могла прошмыгнуть. – Я занималась стиркой, и у меня еще много дел.
Новая квартира в парадном подъезде пропахла средством для стирки, но к запаху свежести примешивался душок, видимо, за десятилетия въевшийся в стены. Что касается расположения квартиры, то герр Кюне и его дочь, конечно, улучшили условия, однако жили здесь тоже без особого шика.
– Я ничего вам не могу предложить, – проворчала фройляйн Кюне, – в магазинах ничего не достанешь. И после беспорядков вчера и сегодня многие лавки остаются закрытыми.
Да, Хульда видела нанесенный ущерб. Разбитые витрины, поломанные ставни, горы покореженной мебели, битое стекло… Казалось, большая часть еврейского населения квартала удалилась, пристроившись у друзей или родственников в других берлинских районах, и теперь ждала, пока все закончится.
