Если б я могла знать об этом раньше? То в первую же с ним встречу затащила бы его куда-нибудь, ну, не знаю. Куда угодно. Да! Куда угодно, если это уж так необходимо. И отдала бы ему всю себя. На, делай со мной, что хочешь. Если уж без этого никак.
Но разве об этом знаешь? Знаешь заранее, что ему нужно? Или как он будет смотреть на тебя после всего этого? Что думать?! Да и откуда мне знать о его чувствах, если он их никак не проявлял? То шутит, то молчит, то общителен, то замкнут. В какой-то момент вообще показалось, что он избегает меня, что ему неприятно меня видеть. А потом и вовсе пропал.
Господи! Почему всё так сложно? Так запутано? Так…
Сергей вдруг пропал, перестал писать и звонить. Сначала Света испытала облегчение от наступившей тишины, но вчера стало так тревожно на сердце, словно он попал в какую-то беду.
Она осторожно поинтересовалась о нём у соседей, где он снимал комнату, но те его не видели ещё с ноября. У Жанны в квартире не горел свет, – ни утром, ни вечером, ни ночью. На киностудии её тоже не было. Сказали, что она уехала куда-то в Казахстан, на неопределённый срок. Большего она ни от кого не смогла добиться. А сегодня вокруг все только и говорят о вчерашнем крушении пассажирского поезда, что есть погибшие, несколько десятков человек…
Господи! Почему так болит за него сердце?! Ведь не обязательно же он должен оказаться именно в том поезде? Он мог быть где угодно. Жанна вообще со своим ритмом жизни презирает поезда за их медлительность. Они, скорее всего, самолётом…
Матерь Божья, хоть бы знать. Хоть бы самую малость. Что с ним всё в порядке. С ними. Пусть она живёт. Я не желаю ей никакого зла. Тем более, что внутри неё ребёнок.
Недавно Влада что-то говорила о законе Мёрфи, о каких-то пирожках и упавшем маслом вниз бутерброде. Нет-нет, это всё враньё, выдумки. Пустые слова. Что она может понимать в этой жизни кроме своих глупых песен, шмоток, роликов? Она же ещё совсем ребёнок. Просто услышала где-то, бездумно повторила…
Лишь бы только знать.
В сумке прожужжал телефон. От Сергея пришло сообщение.
"Видел твой пропущенный вызов. У меня телефон был сломан, не мог ответить, прости. Ты, наверно, уже в курсе. В общем, мы живы. Жанна в больнице, у неё выкидыш. Прости меня за всё".
Телефон в руках задрожал и упал на пол. У Светы подкосились ноги и она, разрыдавшись, сползла по стене вниз.
– Деточка, что случилось? – к ней подскочила перепуганная бабушка, дежурная по храму.
– Он жив! – едва слышно выговорила она. – Жив! И она. А ребёнок…
– Ну, будет, будет убиваться-то. Жив, и – слава Богу! Радоваться надо.
– Нет, вы не понимаете. Это я во всём виновата. Это из-за меня они… там… в поезде, – она махнула в сторону рукой. – Я желала ей зла. И ему. Чтобы им было так же больно как мне. А умер невинный малыш.
– Тише, тише, милая. Кто умер?
– Малыш. Его ребёнок… неродившийся… крушение поезда… выкидыш…
– Господи, помилуй нас грешных, – бабушка перекрестилась и стала поднимать с пола рыдающую Свету. – Вставай, золотце, не сиди на холодном. Мы с тобой сейчас успокоимся, хорошо? Скоро выйдет отец Евгений служить вечерню, вот ему всё и расскажешь. Давно не исповедовалась, поди-ка? Давно, по глазам вижу. Ну, ничего, ничего. Это дело наживное. А пока давай-ка почитаем с тобой молитовку за умерших в утробе. Повторяй за мной, можешь про себя: "Помяни, Человеколюбче Господи, души отшедших рабов Твоих младенцев, кои во утробе православных их матерей умерли нечаянно от неведомых действий, или от труднаго рождения, или от некоей неосторожности. Окрести их, Господи, в море щедрот Твоих и спаси неизреченною Твоею благостию"…
По иконе Богородицы скользили блики от горящих свечей. Света, повторяя слова молитвы, постепенно успокоилась. Она стояла у аналоя и ожидала наказания свыше.
Скоро началась служба и к ней вышел худощавого телосложения батюшка со строгим внимательным лицом. Испугавшись, она хотела сбежать, но позади неё плотной стеной уже стояли беспокойные бабульки, подталкивая её к аналою. Сжавшись в комок от страха, она подняла свой взгляд на терпеливо ожидавшего её батюшку. Глаза его светились теплотой и любовью.
