— Извините за опоздание, мистер Долленберг. Надеюсь, ваш визит к нам будет приятным, — сказал он, протягивая руку Хуану.
— Большое спасибо за приглашение, mein Herzog. Зато у нас с Гунтрамом было время поболтать, — проговорил он, пожимая ему руку и слегка склонив голову. Вот и правильно. Надо сразу показать, что понимаешь, кто тут альфа.
— Доброе утро, Конрад. Хуан сказал мне, что Федерико попал в автомобильную аварию.
— Печально это слышать, мистер Долленберг. Он в порядке? — спросил Конрад удивленно, но не обеспокоенно.
— Он более-менее цел. Гоняя по улицам со скоростью 130 км\ч, надо быть готовым ко всему, — сказал Хуан. — Это произошло в начале марта. Он уже поправляется.
— Хорошо. Давайте сядем, — сказал он, закрыв тему, как малозначительную. Может быть, я делаю из мухи слона? На такой скорости любой камушек может стать причиной катастрофы.
Разговор вращался вокруг дома, учебы Хуана и жизни в Лондоне, и я мирно ел, пока мой друг не решил, что пора за меня взяться.
— Моя невестка сейчас работает у знаменитого декоратора в Челси, переделывающего дом в Кенсингтоне для одного русского, который хочет «стиль пампасов», и Лусиана, похоже, единственная знает, что это такое. Гунтрам, она очень серьезно велела мне не возвращаться без твоих рисунков.
— Мне сейчас и показать нечего. Последние недели я практически ничего не делал.
— Боюсь, что Лусиана планирует тебя запрячь, а новоиспеченные мамаши могут быть очень настойчивыми. Дело в том, что этот русский видел один или два твоих рисунка в ее рабочем кабинете в Ла Канделарии и всерьез на них запал. Пообещал за них много денег, но Пабло отказался продавать, потому что они — дедушкины. Поэтому он предложил Лусиане работать на него и хочет получить какие-нибудь твои работы. Пейзажи пампы, животные — любое, что у тебя есть.
Конрад заинтересованно смотрел на него, и я решил, что самое время вмешаться.
— Хуан, я могу отдать тебе то, что у меня есть, чтобы этот русский оставил Лусиану в покое. Но только пусть получит их после того, как переведет ей деньги.
— Это было бы здорово! Она предлагает вам с ней делиться 40/60. Он был так настойчив, что Лусиане пришлось вставить в рамочки, — хихикнул Хуан, — часть моих школьных скетчей, которые на самом деле твои. Фрукты, животные, которых нам полагалось нарисовать, когда мы ходили в зоопарк, и балерины.
— Ну, я не знаю, хочу ли становиться участником международной аферы, — засмеялся я. — Даже если он богат, все равно не надо нарываться. Я дам тебе то, что не успел отправить в мусорную корзинку.
— Вы знаете его имя, мистер Долленберг? — спросил Конрад, пристально глядя на Хуана.
— Фамилия русского — Обломов. У него бизнес, связанный с нефтью и сталью, он только что приехал в Лондон. Из-за твоей классической техники он думает, что ты — зрелый художник, лет восьмидесяти.
Я рассмеялся, и Хуан вместе со мной. Я и классическая техника?! Дааа, конечно!
— Хуан, я лично не знаком с Лусианой, но, честно говоря, думаю, что ей не стоит ему ничего продавать. Бедняга явно не разбирается в искусстве.
— Или наоборот, разбирается, — серьезно сказал Конрад. Он знает, как испортить веселье. — Я думаю о технике Гунтрама в точности то же самое. Удивительно, что в столь юном возрасте он уже выработал свой стиль.
— Конрад, мой единственный поклонник уверен, что мне восемьдесят лет. Я что-нибудь поищу, но обещай, Хуан, что вы ничего с него не возьмете за рисунки.
— Хорошо. Тем не менее, Лусиана получит с него за те, что уже предложила, и поделится с тобой. Она уже начала откладывать деньги ребенку на университет, — со смешком ответил Хуан.
— Как я уже много раз говорил, ты должен серьезно подумать о том, чтобы рисовать профессионально. Правило номер один: если кто-то хочет заплатить, не отказывай ему в этом удовольствии.
— Конрад, ты, конечно, извини, но получится, что я его обманул. Я же вообще не художник.
— Не надо недооценивать русских. Он знает, что делает, и раз ему нравятся твои рисунки, пусть получит их. Я так и не понимаю, почему ты такого низкого мнения о своих собственных работах, — проворчал он.
— Гунтрам всегда был очень стеснительным. В школе он почти все время молчал и не принимал участия в общих затеях. Сидел в углу, тихо рисовал или делал домашнюю работу. В жизни не видел более грустного человека. Оживлялся только тогда, когда к нему в руки попадала коробка карандашей. С территории школы почти не выходил, разве что с классом на экскурсии.
— Хуан, не думаю, что сейчас подходящий момент обсуждать мою социальную жизнь в школе, — сказал я хмуро, раздраженный тем, что он говорит такие вещи.
