— Значит, мы договорились, молодой человек. Я избавлю его от этих голодных гиен, а ты займешься следующим поколением Линторффов, — торжественно сказал он и протянул мне руку, словно желая скрепить наше соглашение. Я пожал ее.
Мы вместе отправились в церковь и застали середину службы. Тихо сели на заднем ряду. Как обычно, Конрад сидел впереди, с Фердинандом, Альбертом и двумя стариками. Лёвенштайн настоял, чтобы я причастился. Возвращаясь из алтарной части, я взглянул на Конрада и обнаружил, что он настороженно смотрит на меня. Я коротко улыбнулся ему, и его поза стала менее напряженной.
В половине двенадцатого я стал разыскивать Хайндрика. Нам пора было уходить. Но Михаэль поймал меня и велел зайти к Конраду в студию.
Я поднимался по лестнице с тяжелым сердцем. Конрад был уже там.
— О чем вы говорили с Лёвенштайном? Альберт сказал, что Фортинжере был с тобой груб, — спросил он, заметно нервничая.
— Князь всего лишь объяснил мне, что происходило в последнее время. Не волнуйся. Все хорошо. Не трать на меня время сейчас. Тебе еще надо загнать зверей обратно в клетку, — мягко сказал я, видя на его лице облегчение.
— Я люблю тебя.
— Я тоже, но не дай понять это Фортинжере, он и так уже думает, что я делаю тебя мягкотелым, — шепнул я, целуя его в щеку.
— Мягкотелым? Как плохо они меня знают, — усмехнулся Конрад. — Поезжай с Хайндриком в город. Увидимся вечером.
— Да, каким-то вечером. Хорошо бы это случилось до воскресенья, — я пожал плечами, а он поцеловал меня в лоб и ушел.
Через несколько минут послышался стук в дверь. Хайндрик.
— Минуточку. Я переоденусь и выйду.
Да уж, в прошлом году в Макдональдсе мы с Алексеем в своих темных костюмах выглядели так, словно люди-в-черном захватили город.
— Нет необходимости. Этот костюм вполне подходит для «Рая». Сегодня ты обедаешь с Софи Мари Ольштын, старой знакомой герцога. Возьми свою папку с рисунками и акварелями. Она сейчас в городе и хочет посмотреть твои работы.
Хайндрику почти удалось сделать то, что не удалось ни Лёвенштайну с его откровениями, ни Конраду с его перепадами настроения — меня едва не хватил удар от его манеры вождения. Обычно швед водит очень аккуратно, но сегодня мы опаздывали, и он решил, что машина — это ракета.
— Напомни мне больше никогда с тобой не ездить, — сказал я, когда он высадил меня у отеля. Хайндрик выпрыгнул из машины и бросил ключи побледневшему парковщику.
— Зато ты не опоздал. Так что не жалуйся, — он пожал плечами. — Я отведу тебя в ресторан, и когда закончишь, позвони, я тебя заберу. Из отеля — ни ногой! Ясно?
— Предельно ясно. Хайндрик, если станет слишком скучно, спасешь меня?
— Прости, но это не входит в мои должностные обязанности, — хмыкнул он и отдал мне папку.
Метрдотель проводил меня к ее столу. За столом сидела еще одна элегантная пожилая дама.
— Мадам Ольштын. Благодарю вас за приглашение, — сказал я, поклонившись, и поцеловал протянутую руку.
— Гунтрам, мой дорогой, пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя старше, чем я есть. Зови меня Титой. Все так делают. Это моя подруга, Элизабетта фон Линторфф, мать Альберта.
— Как поживаете, мадам? — сказал я, смущенный встречей с матриархом семьи Линторффов. По словам Конрада, Элизабетта что-то вроде пчелиной королевы, которая не стесняется пускать в ход жало, если вы ей пришлись не по нраву.
— Здравствуй, дорогой. Ты в точности такой, как мне описывал Альберт. Очень жаль, что состояние твоего здоровья не позволяло нам познакомиться раньше.
— Садись сюда, дорогой, — оживленно прощебетала Тита.
Мы поговорили о погоде, моей учебе и приближающейся выставке. Они рассказали об оперном сезоне и велели мне убедить своего бойфренда-неандертальца (о как!) почаще бывать в театре и на приемах, потому что за последние десять лет он превратился в настоящего отшельника.
Я удивился тому, что в течение обеда никто не упомянул о рисунках, которые были официальным предлогом нашей встречи; да мне и не хотелось этого, а моя папка с рисунками вместе с пальто осталась в гардеробе. Когда обед закончился, я подумал, что теперь пора уходить, но они настояли, чтобы мы пошли в номер Элизабетты смотреть мои работы.
— Племянник предупредил меня, что ты попытаешься сбежать, когда об этом зайдет речь, но от нас с Титой ты никуда не денешься.
Из большого, я бы даже сказал, огромного номера открывался фантастический вид на цюрихское озеро. Жаль, что сейчас идет дождь, но летом он, должно быть, невероятный. Элизабетта и Тита, забрав у меня портфолио, уселись на большом диване и принялись просматривать рисунки. Большинство из них были выполнены карандашом, какие-то — углем, и несколько — акварелью. Ничего по-настоящему хорошего.
Долгое время тишину нарушал лишь шелест бумаги. Иногда они клали лист на кофейный столик и разглядывали его издали, обмениваясь многозначительными взглядами.
— Ты что-нибудь уже продавал, дорогой? — спросила Тита.
