— В общем-то нет, только несколько рисунков одному русскому, живущему в Лондоне, которому нравятся мои работы. Продажу организовала невестка моего друга, — объяснил я, чувствуя неловкость. Им не понравилось, и теперь они хотят узнать, кто тот идиот, что купил у меня работы, — чтобы было, что рассказывать знакомым.
— Кто-то нас опередил, Элизабетта. Эти акварели изумительны! Теперь понятно, почему Остерманну нравятся рисунки Гунтрама. Уверенная техника, зрелые работы, вполне классические по концепции, но, в то же время, свежие и современные. Очень необычные и… завораживающие — вот подходящее слово.
— Спасибо. Вы слишком добры. Ничего особенного, на самом деле, — от их похвал я растерялся.
Обе мелодично рассмеялись.
— Как настоящий художник, в вопросах рекламы своих работ ты безнадежен, — сказала Элизабетта. — Сколько картин ты собираешься выставить в мае?
— Только три.
— Жаль. На аукционе будет побоище. Я уже влюблена в эту серию с птицами! — воскликнула Элизабетта. — Ты использовал карандаши или?..
— Акварельные карандаши. Влажной кистью вы размываете цвет и, когда подсохнет, добавляете детали. Если они вам нравятся, они — ваши. Мне будет приятно.
— Гунтрам, я не могу принять такой щедрый подарок. Прибереги их для продажи или следующей выставки. Твоему менеджеру нужно начать искать галерею, чтобы выставляться.
— Я занимаюсь с мастером Остерманном всего полгода. Мне нужно больше времени и практики, прежде чем начинать думать о продаже работ, и по правде говоря, такой стиль сейчас не в моде. Возможно, мне стоило родиться двести лет назад.
— Да, техника — классическая, но результат вполне свеж и неакадемичен. Объекты на картине прочно завладевают твоим вниманием. Глядя на них, задаешься вопросом, что имелось в виду и что за этим стоит, — сказала Тита.
— Это всего лишь птицы, подбирающие крошки, оставшиеся от завтрака. Тут нет никакого скрытого смысла. Я рисую то, что мне нравится и то, что показалось интересным.
Они ничего мне не ответили и вернулись к рисункам. За окном стало смеркаться, и я подумал, что пора возвращаться домой. Я встал, чтобы попрощаться, но они потребовали, чтобы я остался на чай.
— Побудь с нами еще немного. Альберт планирует сегодня остаться в замке — в этом году встреча затянется надолго.
Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. За чаем мы говорили обо всем на свете, и в итоге обе дамы согласились принять в подарок рисунки. Честно говоря, через некоторое время эти рисунки вполне могли оказаться в мусорной корзине — я не могу хранить все!
Осторожный стук в дверь, и на пороге появился Хайндрик. Должно быть, он умер со скуки, бедный парень.
— Пора? — спросил я его.
— Я лишь хотел оставить вам ключи, сэр. Встреча затянется, поэтому мы вернемся в замок завтра утром, сэр.
Я ошарашено уставился на Хайндрика.
— Ты можешь позвать нас на ужин, дорогой. Давно нас не приглашали в ресторан молодые люди, — вмешалась Тита, очень довольная тем, что я останусь с ними. А я занервничал.
— Все хорошо, Холгерсен?
— Да, сэр. Просто задержка. Спокойной ночи.
Пасхальное воскресенье
Сейчас очень поздно, и я валюсь с ног от усталости. Похоже, я всё ещё не готов к таким волнениям. Вряд ли я бы выдержал ночь в клубе. А ведь тут были только дети с шариками, шоколадными яйцами и кроликами, да еще сто пятьдесят человек за обеденным столом.
В субботу Хайндрик в одиннадцать утра забрал меня домой. Он выглядел уже не таким напряженным, и мне стало интересно, в чем причина изменений. Но спрашивать я не стал. Он молча вез меня в замок. В машине играл последний диск Мадонны, “American Life.” Где Хайндрик его взял?! Официально он выходит только в следующий понедельник.
— Мне больше нравился ее прежний сексуальный стиль. В поп-музыке не должно быть зауми.
— В следующий раз купи Бритни, — хихикнул я.
— Так и сделаю. Люблю глуповатых блондинок.
В замке царила суматоха, устроенная слугами, убирающими дом. Похоже, у них тут была неслабая вечеринка. В гостиной я нашел Фридриха, сокрушенно взиравшего на то, как трое мужчин скатывают большой голландский ковер, посередине которого темнело огромное красно-бурое пятно.
— Что я могу сказать? Я тут не при чем. Доброе утро, Фридрих, — сказал я, отходя в сторону, чтобы дать вынести ковер из комнаты.
— Это ужасно. Такое пятно уже не выведешь. Вечером должны привезти другой, персидский, но это будет уже не то. Надо было сразу опустить его в холодную воду, но им было не до этого. Хорошо хоть, что древесина под ним не пострадала, — вздохнул он.
— Где герцог? Еще спит?
— Нет, завтракает с Линторффом, Кляйстом и Делером. В малой столовой. Можешь к ним зайти, — сказал он мрачно. Пора делать ноги, иначе придется присутствовать на торжественных похоронах ковра.
Настроение, царящее в столовой, было не лучше. Его можно описать одним словом: «похмелье». Присутствующие выглядели расстроенными и усталыми. Поразительно, полдень, а они только завтракают.
