Если я снова увижу этого жалкого журналистика, я первым убью его! Эти двое безжалостных свиней стали что-то обсуждать между собой по-русски, посчитав дело решенным: Гунтрам должен сидеть дома, как мышь под веником, хорошо себя вести, слушаться старших, а в университете не есть, не пить и не ходить в туалет. Да, вот так. Невероятно! Я злился и не мог дождаться, когда мы с Конрадом останемся одни. Вот тут я ему всё скажу, и мало не покажется!
Горан был приглашен с нами поужинать, и, разумеется, они весь вечер говорили по-русски. Как человек с великосветским воспитанием, Конрад мог бы и знать, что это невежливо. Единственное, что я понял — что серб, сообщив Фридриху о новых правилах, попросил у него список людей, которые приходили в замок за последние шесть месяцев (включая почтальона!). И самое удивительное — у Фридриха нашелся такой список, оставалось только распечатать.
После ужина меня отослали спать — и это в девять часов! Словно младенца!
И вот теперь я пишу эти строки после того, как перекинул на карту памяти нужные файлы.
Примечания переводчика:
Fools — дураки. Гунтрам перевирает название «Independent Times»
** Пол Энтони Самуэльсон — выдающийся американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1970 года (Википедия).
========== "14" ==========
30 апреля
Поверить не могу. Горан сдержал слово. Одна неделя под домашним арестом, и я был отпущен на свободу. Пятого мая мне было позволено вернуться к занятиям в университете. До чего же хорошо! Больше никакого Фридриха над душой! С этим австрийцем, бывшим учителем, не расслабишься. Представьте себе, он проверял, начинаю ли я заниматься ровно в девять — одна радость, что это на час позже, чем начало лекций в университете — и следил за мной до половины первого. Без перерыва. Он даже проверил мою немецкую грамматику — ужасную, по его мнению, и я получил несколько уроков, чтобы это исправить. К счастью, он оставлял меня в покое, когда дело доходило до математики и бухучета. Затем я обедал с ним и с Хайндриком, который, кстати, вел сейчас очень приятную жизнь — бездельничал и слонялся по кухне. После обеда и ни секундой позже я снова отправлялся заниматься. В четыре Фридрих «отпускал» меня, и можно было погулять вокруг замка или порисовать. И Конрад имел наглость сказать, что Фридрих в последние годы стал мягче! Зато Мопси была довольна — проводила со мной целый день.
По крайней мере, я мог спокойно рисовать часов до восьми — когда возвращался Конрад и спасал меня от безумия. Еще надо мной висела необходимость до восьмого мая отправить работы на аукцион, назначенный на двадцать третье мая, для которого арендован павильон в роскошном отеле с собственным парком. Выставка, или арт-шоу, как полагается ее называть, пройдет с двадцать второго по двадцать пятое мая — день, когда счастливые покупатели смогут забрать свои приобретения домой. В итоге я выбрал для Остерманна три вещи, и хорошо бы ему после этого оставить меня в покое хотя бы на год. Одну — с собаками, вторую — с детьми, а третью — я все никак не мог решить, какую, — зарисовку с одного из наших студийных уроков: пять женщин делают эскизы обнаженной женской модели. Она тогда так замерзла, что мне не захотелось ее рисовать, и вместо этого я стал зарисовывать моих соучениц. В результате я выбрал нескольких, и, изобразив их на картине со слегка размытыми чертами, получил их согласие. Может, стоило попросить у них разрешение в письменном виде?
По словам Конрада, если какая-нибудь из этих дам пожалуется — честно говоря, это маловероятно, потому что у меня они выглядят лучше, чем в жизни, — тем самым она себе подпишет смертный приговор в глазах здешнего общества. Конраду понравилась игра светотени и специфическое освещение, хотя на самом деле это в основном «заслуга» Остермана, которому следовало бы почаще убираться в своей студии. Но я не стал говорить это Конраду, пусть считает себя знатоком. Он сказал, что при первом впечатлении кажется, что художник сделал акцент на модели, но потом обнаруживаешь, что главные действующие лица — это женщины, стоящие вокруг нее. Даже частично скрытые в тени, они приковывают внимание, образуя круг, символ совершенства и вечности (да? хмм…). Та, что слева, самая молодая из них, явно сильно смущена наготой модели — ага, бедная Мари, это был тяжелый день для нее — потом женщина средних лет, опытная, совершенно спокойная, ее, скорее, всё это забавляет, чем смущает. И замыкает круг самая старая из них, (Проклятье! Я этого не осознавал. Клэр убьет меня, когда увидит!); она наполовину отвернулась, как будто уже смотрит за грань жизни. (О, нет, она не настолько старая!)
— Ты написал все это за три месяца? — удивленно спросил Конрад.
— Ну, почти за пять. Писать — это не проблема. Тут главное решить, что именно ты будешь писать. Когда рука набита, остальное — ерунда: ты просто работаешь и в процессе исправляешь косяки.
— Можем мы изменить наше соглашение? Я хочу купить картину с детьми. Та, что с женщинами, объективно сильнее, но мне нравится эта.
