Вчера после учебы мы с Петером занимались в библиотеке банка (где еще?!); в пять он ушёл, а мне было пора одеться к аукциону. Ох уж этот пингвиний стиль! Моника отправила меня переодеваться наверх, в кабинет Конрада. Странное тревожное чувство охватило меня, когда оказался у него в кабинете совершенно один — Конрад должен был прилететь из Лондона позже, прямо к началу события. Не знаю, то ли дело в том, что его нет, или у этого места плохая карма… Его кабинет — одно из таких мест, где невозможно расслабиться. Я поспешно оделся и сбежал к Монике в кабинет, где она до сих пор еще работала.
— Выглядишь хорошо. Подойди сюда, волосы надо поправить, — сказала она, осмотрев меня. — Всё, готово.
— Можно, я посижу здесь?
— Нет, иди к Михаэлю. Он уже собрался. Мне еще надо привести себя в порядок.
— А если вам не ходить?
— Боюсь, это часть моей работы. Я должна отвлечь Гертруду, если ей на глаза попадется Фердинанд, а Михаэлю придется прятать от нее новую подружку Фердинанда. Если мы провалим свою миссию, тебе придется успокаивать герцога, — очень серьезно предупредила она меня.
— Может, поменяемся заданиями?
— Нет, милый, ты пропустил голосование, — сказала она, сверкнув белоснежной улыбкой.
— И когда же оно состоялось?
— Этим утром. Теперь иди. Не хочу опоздать и выслушивать жалобы Михаэля, что он задерживается по моей вине.
Мы приехали на аукцион в половине восьмого, и там уже было столпотворение. Поздоровавшись с несколькими знакомыми, в основном, с соученицами по студии Остерманна и их мужьями, я сбежал в сад. Правило «не выходить из помещения» я не нарушил — это частная территория, и она принадлежит отелю. Мне хотелось тишины, и ночная свежесть приятно успокаивала волнение. Чтобы стало совсем идеально, хорошо бы взять (стащить) бокал шампанского. Кто знает, может быть, у меня еще есть шанс. Конрад, наверное, занят аукционом, хотя я его до сих пор еще не видел.
Запах русской сигареты испортил блаженство. Его ни с чем не спутаешь. Я знаю — Алексей курил одну-две за вечер. Очень сильные, до тошноты — пока к ним не привыкнешь. Я встал и решил уйти.
Вернулся в помещение выставки, я снова подошел к своим картинам. Можете считать меня романтиком, но мне хотелось попрощаться с ними. К счастью, там никого не было, поскольку аукцион уже начался, и можно было бросить на них прощальный взгляд.
— Не стоило их вешать здесь, — глубокий голос заставил меня дернуться. Я поспешно оглянулся и увидел мужчину среднего роста — гораздо выше меня, но на голову ниже Конрада — с черными волосами и самыми темными глазами, какие я только видел. Привлекательного, хорошо сложённого и с тяжелыми чертами лица. Лет сорока с чем-то, я бы сказал. Он пренебрежительно ухмыльнулся. — Человечество бы только выиграло, если б в этой комнате случился пожар.
Странный акцент, похож на акцент Алексея…
— Авторы вложили в них много труда. Это благотворительное мероприятие, здесь только любители, не профессионалы.
— Да, я слышал. Просто удивляюсь, почему такой хороший художник, как автор этих трех картин, тратит здесь свое время. Если бы он не был таким эксцентричным и не прятался от всего мира, то избавил бы меня от необходимости смотреть все это убожество.
Что?! Мой мозг заработал. Неужели это тот, о ком я думаю? Русский из Лондона? Я молчал.
— За обманчивой простотой скрывается великолепная классическая техника. Вроде бы обычный сюжет. Три собаки; та, что в центре, бездумно уничтожающая голубого слоненка (Ага, Мопси-Разрушитель), очевидно хорошей породы; вторая, слева, маленькая дворняжка, умирает от желания поучаствовать и в тайне бесится, что ее не позвали, а третья, справа, большая, вроде бы дремлет, но в тоже самое время следит, чтобы две других не покидали своих мест. Почти чувствуешь, как поднимается и опускается ее грудь. Иносказательное отображение нашего общества.
— Я вижу лишь играющих собак.
— Не надо скромничать, Гунтрам, — сказал он.
Я застыл. Он хищно улыбнулся, и я почувствовал себя неуютно.
— Я слежу за вашими работами с двухтысячного года. Для меня стало большой неожиданностью, что вы так молоды. Сколько вам лет?
— Двадцать, — пробормотал я. Все-таки он тот самый русский! — Мистер Обломов? — спросил я, протягивая ему руку и надеясь, что он не слишком огорчен, что я оказался сопляком, а не маститым художником.
— Обломов — один из моих подчиненных. Меня зовут Константин Иванович Репин, — представился он, глядя мне в глаза и задержав мою ладонь в своей немного дольше, чем принято. Я смущенно опустил глаза. — У вас такие маленькие изящные руки. Руки художника.
— Я должен возвращаться, сэр. Аукцион уже начался, — неловко извинился я, желая поскорее сбежать.
— Незачем спешить — ваши картины уже проданы в соответствии со статьей семь правил аукциона. Я купил их вчера и теперь хотел бы получше познакомиться с их автором. Поужинайте со мной.
— Боюсь, что не могу, сэр. Я здесь с друзьями.
Ни за что никуда не пойду с этим человеком! У меня от него мороз по коже. С Конрадом ничего подобного я не чувствовал, даже в наши худшие дни.
