— Добрый день, Грифон, — уважительно поклонился Петер. Я во все глаза уставился на него.
— Надеюсь, ваш дед в добром здравии, Кьергаард, — мягко сказал Конрад, ничуть не расстроенный тем, что к нему обратились, используя неофициальный ранг.
— Да, спасибо, мой Грифон. Отец шлет вам наилучшие пожелания.
— Спасибо. В свою очередь прошу передать мои пожелания благополучия вашей семье. Гунтрам, я улетаю в Нью-Йорк. Вернусь где-то шестнадцатого мая.
Да уж, совсем не так я представлял наше прощание, но сейчас неподходящий момент для того, чтобы устраивать сцены. Клянусь, ему придется кое-что выслушать, когда он позвонит или вернется домой.
— Хорошего полета, Конрад, — вежливо ответил я, глотая ярость. Его не будет целую неделю, и вот как я узнаю об этом!
— Спасибо. До свидания, — ответил Конрад и исчез, даже не поцеловав меня (не самая лучшая идея, конечно, но хоть что-то, или мог бы обнять — ну да, совсем плохая идея).
Пора поговорить с Петером, который снова уткнулся в справочник.
— Откуда ты знаешь, что можешь его так называть?
— Всем известно, какое положение занимает Линторфф. Наша семья владеет маленьким инвестиционным банком в Дании, и ему принадлежит 24% наших акций. Он спас нас от банкротства во время кризиса 1996 года. Как еще мне его называть, чтобы выказать уважение? — Петер пожал плечами.
— Ты никогда не говорил, что знаешь его!
С другой стороны, я тоже не афишировал, что живу с Конрадом.
— Ты никогда не спрашивал. Он дал в долг моему деду, чтобы купить маленький банк в Гибралтаре, и офшорный бизнес нас спас.* Он был единственным человеком в банковском сообществе, кто не попытался воспользоваться нашим тяжелым положением, растащив нас на куски. Глядя на него, другие тоже оставили нас в покое, и в результате мой дед сохранил контроль над компанией. Линторфф поступил с нами порядочно, хотя мы по сравнению с ним — ничто, и никогда не достигнем его уровня, — объяснял Петер, опустив глаза в стол, словно ему было стыдно за неудачные деловые решения своих родственников. — Но не думай, что я буду делать за тебя домашнее задание, — предупредил он меня, и я рассмеялся.
— Да я тебе и не дал бы его делать — по-немецки ты пишешь еще хуже меня! Нам нужна Корина.
— Точно. И еще ее имбирное печенье, — он хихикнул — в первый раз за те полгода, что я его знал. — Хватит отвлекаться. Нам нужно закончить.
24 мая
Вчера закончилась выставка. Я до сих пор не понимаю, почему Конрад так зол. Это не моя вина. Я делал все, как полагается! Теперь он со мной не разговаривает!
Двадцать второго мая в большом павильоне рядом с парком отеля выставка открылась для посетителей. Экспонировалось около восьмидесяти картин тридцати учеников Остерманна. Кто-то представлял одну работу, другие — по четыре, но по условиям одному человеку можно было показывать не больше пяти. К моему крайнему облегчению мои работы повесили в углу почти рядом с выходом в парк, вдали от центра помещения. Хорошо.
В выставочном зале я столкнулся с Титой и Клэр, которые оживленно переговаривались с четырьмя незнакомыми женщинами. Они стояли недалеко от места, где висели мои картины. Не желая им помешать, я попытался проскользнуть мимо, но Тита увидела меня и громко и радостно окликнула. Я, как побитый щенок, поплелся к ним, горячо надеясь, что Клэр не заметила, что на моей картине она, как сказал Конрад, символизирует «подошедшую к концу жизнь».
— Здравствуйте, Тита. Как поживаете? Здравствуйте, Клэр, как раз собираюсь посмотреть ваши работы, — смущенно сказал я.
— Гунтрам, я поражена, — ответила она мягко, но очень серьезно. О-о. Кажется, она сердится. Я беспомощно улыбнулся.
— Я сейчас в полном раздрае, — пожаловалась Тита. — Мне хочется эту, но Клэр тоже ее хочет. Наверное, тогда я куплю ту, с собаками, — на картину с детьми слишком много претендентов. Они там такие живые.
— Вам она нравится, Клэр? — смущенно спросил я.
— Она чудесна! У меня много портретов, где я выгляжу, как Барби, но сегодня я в первый раз увидела на картине саму себя. Муж влюбился в нее, но есть еще желающие.
— Уже готовят ножи и пистолеты для встречи на рассвете, — засмеялась Тита.
— Скорее уж сумки и каблуки, — хихикнула Клэр. — Я не позволю жене Ван Бреды выиграть этот лот!
— Рад, что она вам понравилась. Другим тоже?
— Конечно! Даже Остерман сказал, что она хороша!
Мне еще долго не удавалось от них сбежать. Потом они захотели чаю, и я был представлен еще нескольким женщинам, которых не запомнил. Кажется, здесь сегодня собрался не только наш рисовальный класс, но и все высшее общество Цюриха. К тому моменту, как село солнце, я обзавелся чудовищной головной болью и мечтал о том, как бы спрятаться под столом. С огромной радостью я увидел, что пришел Хайндрик — появился законный повод отсюда сбежать. Я попрощался, ссылаясь на то, что завтра с утра в университет, и всю дорогу домой терпел насмешки Хайндрика. Теперь он зовет меня тусовщиком.
