Поскольку погода стояла хорошая (просто слегка дождливая), я полюбил рисовать в парке рядом с домом (в компании Хайндрика, разумеется), снова вернувшись к рашкулю* (Фридрих убьет меня, когда увидит пятна на одном из пиджаков) и пробуя странные карандаши, которые я нашел в одном из лондонских магазинов. Графитинт. Это вроде графита, но если их намочить, они становятся похожи на акварель, но более плотного качества. Я также придумал «дипломатическое решение» для темперы. Готовая яичная эмульсия. Вариант не самый лучший, но зато мне не придется испытать гнев Жан-Жака, когда он обнаружит у себя в холодильнике банку со смесью яичного желтка, скипидара и масла.
Кое-кто мне больше не звонил, чему я безмерно рад. Честно говоря, не знаю, как среагировал бы. Конрад прав. Репин коварен, а зло приходит в разных обличьях. Он может выглядеть приятным и цивилизованным человеком, но при этом не гнушается зарабатывать деньги на детской проституции. Даже не знаю, кто хуже: тот, кто этим непосредственно занимается, или тот, кто его покрывает. Обоих нужно бросить в кипящее масло.
НЕТ. Я не должен никогда больше с ним говорить. Это мне не по зубам. И если я снова вернулся к старым материалам, то это потому, что я с ними чувствую себя более уверенно, и нет смысла покупать тюбики с маслом, если у меня дома есть масляные краски прекрасного качества. И это не связано с предложением Репина вернуться к темпере… это все только ради детей.
Дерьмо! Снова дети! Я всё не мог избавиться от образа тайской девочки, которую некоторое время назад видел в документальном фильме. Проклятье, он купил мою картину с читающими детьми! Возможно, их портрет теперь украшает один из его «клубов»!
При этой мысли меня чуть не вырвало.
Пятое сентября
Конрад снова уехал по делам. Наши каникулы затянулись надольше, чем ожидалось. Почти три недели вместе, и он не уходил в офис более, чем на три-четыре часа, и почти не запирался в кабинете. Я уже начал привыкать к хорошему, а зря…
К сожалению, пора вспомнить о реальной жизни, а она говорит, что мне необходимо вернуться в Цюрих к двенадцатому числу, чтобы подготовиться к учебе и к скандалу, который закатит Остерманн, когда поймет, что я не касался тюбика с маслом с августа месяца. Карандаши, графитинт, рашкуль, темпера, несколько акварелей. Он не посмеет сказать, что я не работал: шесть блокнотов с эскизами по восемьдесят листов 9
Седьмое сентября
Это был хороший день. До девяти часов вечера. Я провел его, рисуя в парке, с Ларсом, который предусмотрительно захватил с собою книжку. Так что никаких проблем. По дороге домой я купил новый блокнот для эскизов. Поужинал в одиночестве и рано отправился в постель, а Мопси — в свою корзину. Она знает, что ей придется выселяться из спальни в ту же минуту, как вернется Конрад. Я лег и открыл книгу о классической мифологии в искусстве Ренессанса, которую купил здесь, в Лондоне.
Завибрировал мобильник, и хороший день закончился. Почему я никогда не смотрю, кто звонит?!
— Алло?
— Добрый вечер, Гунтрам.
О Боже, это был он. Я сглотнул и сел на кровати, отбросив книгу в сторону.
— Мистер Репин, нам не стоит разговаривать. До свидания.
— Видал я и прежде темпераментных художников, но ты — первый случай раздвоения личности, — хихикнул Репин, позабавленный моим ответом.
— Пожалуйста, не звоните мне больше, сэр, — твердо сказал я.
— По крайней мере, у тебя хорошие манеры. Обычно они кричат и швыряют вещи. Очень вульгарно.
— Я не хочу иметь ничего общего с человеком, который поощряет эксплуатацию детей, — я нажал отбой и отключил телефон.
Завтра поговорю с Гораном. Идти сначала к Конраду не имеет смысла.
Восьмое сентября
До пяти вечера все шло нормально. После обеда мы с Ларсом пошли в Голландский парк, и я погрузился в рисование деревьев, забыв обо всем, что не было деревьями или бумагой.
— Здравствуй, ангел. Пора наконец нам с тобой поговорить.
Я застыл, никак не ожидая его здесь увидеть. Да еще с пятью громилами, выглядевшими более угрожающе, чем любой из секьюрити Конрада. Двое крепко держали Ларса, а трое взяли в кольцо меня. Не то чтобы я мог убежать — я сидел на траве с блокнотом, лежащим на скрещенных ногах, и разбросанными вокруг карандашами. Собравшись с духом, я поднял голову и взглянул на Репина, стоявшего против солнца. Он протянул руку, словно хотел помочь мне встать.
— Бери свои вещи, и пойдем, — скомандовал он, пристально глядя мне в глаза. Я собрал карандаши в коробочки и взял блокнот. Медленно я сложил все это в рюкзак, который брал с собой, когда хотел порисовать на природе. Репин снова протянул руку, и я вопросительно посмотрел на Ларса. Он коротко кивнул, и я взял руку Репина. Не помню, когда последний раз мне было так страшно.
