Фридрих сказал мне — все еще расстроенный тем, что ему тоже придется ехать — что Его Светлость попытался заменить Диснейленд Аугсбургским театром марионеток** (там можно живьем увидеть Урмеля и многих других персонажей), но мисс Барберини настаивала, говоря, что герцогу нужно быть современнее, что он застрял в шестидесятых, ну, может, в семидесятых, а за это время появилось множество новых вещей, которые ему стоит увидеть. Герцог, по ее словам, нуждается в обновлении социальных связей, потому что до настоящего времени вся его жизнь заключалась в его банке.
Было очень трудно не засмеяться, слушая рассерженного Фридриха. Все-таки, он воспитал герцога на таких вещах, «и вышло не так уж и плохо». Все эти «американские штучки» — не немецкие, и не соответствуют «нашим традициям». Теперь понятно, почему последнее время я перестал слышать топот Линторффа у себя под дверью, когда он, навестив детей, отправлялся в ее комнату.
Так или иначе, я получу возможность немного ото всех отдохнуть. Пришло время узнать у Горана, «что мне позволено делать».
18 декабря
По словам Горана, он бы отпустил меня куда угодно, но, к сожалению, он получил прямой приказ от герцога, что меня нельзя оставлять одного. Честно говоря, Горан не хочет, чтобы повторилась лондонская история с женой Репина, так что мне придется остаться в Цюрихе. Хотя они с Алексеем православные, я могу остаться с ними на Рождество и Новый год. Жан-Жак вызвался нам готовить.
Конечно, не так я представлял себе праздники, но это лучше, чем сидеть в этом мавзолее. Я согласился главным образом из-за того, что ребята — хорошие друзья, и мне много чего нужно нарисовать для новой книги, к тому же, непонятно откуда у меня вдруг появилось много новых идей. А времени заниматься эскизами почти нет. Кто знает, когда я смогу их доделать.
Необходимо закончить портрет будущей герцогини. Я уже начинал его четыре раза, но либо все портил, либо мне не нравился результат. Это ее вина! Она дала мне так много фотографий, что я совершенно в них потерялся. К тому же она постоянно стояла у меня над душой и критиковала каждую линию. А я не могу работать в таких условиях! Поэтому я перевез чертов портрет к Остерманну в студию и пишу его там. Если им понравится — хорошо, если нет, то к черту всех. Не то чтобы она собиралась заплатить за портрет…
Дети уезжают завтра, но они совсем не рады этому, потому что я с ними не еду. Лизетта в отчаянии. Ей придется воевать с ними все дни напролет. Спорю, что Стефания не станет портить свой Versace, пытаясь вымыть детей или рисковать своим Galliano, садясь с ними за один стол.
19 декабря
Я «заселился» к Горану. Трудные времена рождают странные союзы. У него большая квартира на шестом этаже с прекрасным видом на озеро, современно и со вкусом декорированная. Мне отвели комнату для гостей. Увидев на полках огромное множество книг по военному искусству, политике и классической музыке, я удивился. Похоже, мое представление о Горане было ошибочным.
— Спасибо, что согласился меня терпеть, Горан.
— Это легче, чем потом искать тебя по всей Европе, — он криво, но не слишком жутко улыбнулся.
— Б`oльшую часть времени я собираюсь проводить в студии у мастера Остерманна, так что почти не буду тебе мешать.
— Ты мне не мешаешь. Вот Алексей — другое дело. Он слишком много болтает… Ты напоминаешь мне моего брата. Он тоже был творческим человеком, талантливым пианистом, но погиб во время войны.
— Прости. Я не знал, — тихо сказал я.
— Не извиняйся. Ты здесь не при чем, это произошло в 1993 году. Ему было девятнадцать, когда он умер. Я разобрался с теми, кто был причастен к его смерти.
Я смотрел на Горана, но не решался спросить, что тогда произошло.
— Меня назначили капитаном в Сербской Армии только потому, что у меня было больше военной подготовки, чем у других, и я хотел сражаться за Крайну, — начал рассказывать Горан, показывая, чтобы я сел. — Мы выгнали мусульман с нашей земли; вначале это было относительно легко. Одна партизанская группа решила отомстить мне за то, что я возглавлял несколько рейдов в мусульманские поселения. Они схватили моего брата и запытали до смерти. Они заставляли его играть на пианино и в это время ломали ему пальцы. А потом бросили в лесу, даже не добив, и он умер там от кровопотери, в совершенном одиночестве.
— И ты?.. — от шока я даже не смог сформулировать вопрос.
— Да, всех четырнадцать человек, которые участвовали в той вылазке. У меня заняло три месяца расправиться с каждым так, как они расправились с моим братом. Но даже после этого моя ярость не остыла. Начальство решило отправить меня командовать партизанскими отрядами, потому что я эффективно действовал в тылу врага. Они посчитали, что мои методы слишком радикальны для регулярной армии.
