Бедному парню стало плохо, когда он увидел фотографии. Я испугался, что у него случится сердечный приступ прямо здесь. Конрад — настоящий засранец. Он знает, что Гунтрам любит детей, словно собственных. Парень практически живет ради них, и дети его обожают. Они бегут к нему, стоит им его увидеть. Мои дети никогда так не бросались ко мне. В некотором смысле, он для них лучше матери. Горан поклялся убить того (тех), кто это сотворил, и я охотно помогу ему, если он позволит.
…После того, как Гунтрам выстрелил в Конрада, он совершенно сломался и начал плакать. Хорошо, что с нами был Горан, он смог контролировать мальчика до тех пор, пока не пришел Фридрих и не отвел мальчика в его комнату.
Мы остались в библиотеке одни, а Горан решил вернуться в город. Думаю, на сегодня ему хватило. Через двадцать минут пришел разъяренный Фридрих, хотя его не звали.
— Я позвонил доктору Вагеманну. Ну что, гордитесь собой? — сказал Фридрих, с презрением глядя на Конрада. — Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете. Лука 6:37. Помните?
— Помню, Фридрих. Но я обезумел, когда увидел эти фотографии на его компьютере. Я разрушил все, что построил за последние два года. Он, должно быть, теперь меня ненавидит по-настоящему.
— Он плачет, никак не может остановиться. Надеюсь, доктор сможет его успокоить седативными препаратами, иначе придется везти его в больницу. Гунтрам в отчаянии из-за того, что ты мог, хотя бы на секунду, поверить, что он способен сделать такую немыслимую мерзость с его собственными сыновьями! Ты подарил их ему, а сейчас отнял? Есть предел твоей низости?!
— Фридрих, тебе нас не понять, у тебя нет детей. Тут нечто такое, что затрагивает самое нутро, — сказал я, защищая Конрада.
— Это так вы извиняетесь за то, что разрушили жизнь хорошему порядочному человеку, фон Кляйст? Вы бы повторили это перед Господом столь же гордо? Вы всегда принимаете решения так, как сегодня — словно дитя малое, беря на веру первое, что увидите или услышите? Если так, то вы не годитесь для той позиции, что занимаете. Наш здравый смысл — Глас Божий, но вы оба уже очень давно глухи, — разгневанно проговорил Фридрих и ушел.
— Конрад, сожаления не решат проблемы. Нам нужно понять, кто это сделал. Человек, который организовал эту атаку на Гунтрама, попробует снова, и в следующий раз всё может быть еще опасней.
— Я едва не убил его. Если бы с нами не было Горана, и он бы не настоял на проверке, я бы убил Гунтрама, — в отчаянии прошептал Конрад. Думаю, он наконец понял, что наделал.
— Но ты не убил. Сейчас нам надо сосредоточиться на том, чтобы решить проблему и сгладить последствия. Эта ненормальная нянька практически бездоказательно обвинила Гунтрама. Нам надо избавиться от нее.
— Неужели ты не понимаешь, Фердинанд?! Я едва не убил самое лучшее, что было в моей жизни! Без него у меня не было бы детей! Я жестоко обошелся с ним, довел его до предела, а он не смог меня застрелить.
— Плохо прицелился.
— Нет, Гунтрам стреляет лучше, чем я или Хайндрик. Ты просто никогда не видел. Он очень хороший стрелок, но не способен убить животное.
— Вот тебе и ответ. Он не смог выстрелить в животное, — попытался пошутить я.
— Нет. Хотя мы больше не вместе, хотя он обвиняет меня в смерти своего отца, он все еще любит меня. Мне только нужно найти способ вернуть его, прежде чем стресс погубит его.
— Конрад, он ненавидит тебя! Ты же слышал!
Только не снова, пожалуйста!
— Нет. Это не ненависть. Он презирает меня, он ничего не чувствует ко мне. Если бы он ненавидел меня, было бы проще вернуть его назад. Мне надо заставить его вспомнить, что у нас было. Он должен забыть про свою проклятую семейку. Он им никогда не был нужен! Он — мой. Что я, по-твоему, должен сделать? Отпустить его обратно в отсталую страну помогать нищим, чтобы на их фоне он не чувствовал себя таким несчастным?
— Конрад, оставь его. Дай мальчику жить своей жизнью, если ты его действительно любишь.
— Не могу, он мой. Ничего страшного, если мне придется немного надавить на него, как я это сделал в Венеции. Иногда ему требуется твердая рука. Я позволил ему жить своим умом последние два года, и посмотри, что из этого вышло: я женат на шлюхе, которая любит только мои деньги, он несчастнейший человек на свете, снедаемый ненавистью, обманывающий сам себя — как он привык, когда я встретил его, — и я на грани помешательства. Всё это надо прекратить.
— Конрад, не делай ничего, о чем мы можем потом пожалеть. Оставь Гунтрама в покое! — заорал я.
— Я разведусь со Стефанией. С меня довольно. Гунтрам не ревнует к ней. Уверен, она придумала весь этот ужасный фарс, чтобы получить полный контроль над моими деньгами. Пусть молится, чтобы Швельм не нашел никаких указаний на ее причастность.
