— У тебя нет новостей от Федерико и его матери?
Его глаза вспыхнули гневом. Молодец, Гунтрам, испортил такой чудесный момент!
— Они вылетели в Аргентину этим утром, — сказал Конрад, резким тоном пресекая любые вопросы на эту тему. — Считаю, что это дело закончилось, и я не хочу больше говорить о нем. Забудь, что ты вообще его знал.
— Я не могу не думать о нем, даже если он тебе не нравится. Я знаю Фефо уже семь лет. Он мне почти как брат, ближе у меня никого не было.
— Ты чересчур простодушен, — проворчал он, покачав головой. — Довольно. Не будем тратить время на бессмысленные споры. Думаю, нам нужно провести несколько дней вместе. Попутешествуем по Италии неделю-другую, прежде чем возвращаться в Цюрих.
— Ты все-таки решил уйти в отпуск? — шутливо спросил я.
— Да. Но ты должен побыстрее определиться, а то я получу другое предложение.
— Так я и думал: одно горячее утро, и конец. Наверное, стоит сходить на Сан Марко и проверить, не смогу ли я там подцепить кого-нибудь ещё.
Он схватил мой подбородок и сильно сжал, ногти болезненно впились в мою кожу.
— Ты никогда больше не должен говорить мне такое. Даже в качестве шутки. Ты — мой, и лучше не забывай об этом, иначе ты испытаешь на себе то, что тебе не понравится, — угрожающе прошипел он, и мне стало по-настоящему страшно. Мы молчали, он не отпускал мой подбородок, и я не осмеливался даже пошелохнуться, опасаясь, что меня ждет повторение прошлого раза — судя по тому, как напряглось его тело, готовое к атаке. — Я по-настоящему люблю тебя, а ты до сих пор играешь со мной, Гунтрам.
Я чувствовал, как на меня давит его завораживающая злобная сила.
— Понимаю, — сказал я, надеясь, что это его успокоит.
— Нет, не понимаешь. Я занимаю определенное положение в обществе, и у меня есть обязанности. Ты должен вести себя, как взрослый человек, ты больше не ребенок. Я буду, как могу, тебя защищать, но попытки вбить между нами клин не прекратятся. Поэтому в наших отношениях не должно быть недоразумений и двусмысленности. То, что ты не веришь в серьезность моих намерений, может стать большой проблемой.
— Прости, я не хотел тебя огорчить. Думал, что мы просто шутим, — сказал я мягко, уставившись в ковер под ногами. Он заметно расслабился, но все еще крепко держал меня.
— Давай поедим и пойдем гулять, — наконец сказал он и отпустил меня.
Мы пообедали вдвоем, и нас больше никто не беспокоил. Когда мы вышли на улицу, я всё ещё нервничал. Неужели он всегда взрывается беспричинно? Как может человек, такой холодный и уравновешенный в присутствии других, так сильно меняться наедине со мной?
Мы брели по узким улицам куда глаза глядят. Конрад периодически пытался заговорить, но мне всё никак не удавалось до конца успокоиться, и я отвечал односложно. Потом он предложил зайти в маленькое безлюдное кафе. Мы заказали капучино для меня и крепкий черный эспрессо для него и заняли стол в углу.
— Почему ты так нервничаешь? С самого обеда ты не сказал мне и двадцати слов.
— Никак не могу разобраться в тебе. То ты ужасно милый, то вдруг меняешься до неузнаваемости, и кажется, что ты в такие моменты способен убить. Все это действует мне на нервы. Я не понимаю, кто из вас настоящий.
— У меня нет раздвоения личности, если ты об этом. Я — человек строгих убеждений и с многочисленными обязанностями, и потому не могу позволить себе роскошь играть честно и оставлять враждебные выпады безнаказанными. В этом мире лучше, чтобы тебя боялись, чем любили. Как я уже говорил тебе однажды, получить власть достаточно легко. Главная проблема — ее сохранить. Приходится внимательно следить за акулами, плавающими в моем пруду. Поэтому я не терплю непослушания и оспаривания моих решений, и когда такое случается, я реагирую, в твоем случае, возможно, слишком бурно. То, что ты называешь моей «милой» стороной, не характерно для меня. С тобой я расслабляюсь и просто наслаждаюсь общением.
— У тебя есть всё и в то же время — ничего, — сказал я скорее себе, чем ему. Конечно, звучит сентиментально: бедняга, у которого денег больше, чем он может потратить, и так одинок, но по сути так оно и есть. У меня нет ничего, зато мне не надо все время оглядываться. Есть ли у него вообще друзья?
— Мы оба должны идти на уступки ради нашего общего будущего. Ты слишком долго был предоставлен сам себе, и тебе пора привыкнуть к мысли, что в твоей жизни теперь есть человек, который будет направлять тебя в нужную сторону.
— Я? Был предоставлен сам себе? Ты, наверное, шутишь. Я подчинялся приказам всю жизнь! Сначала мною распоряжалась няня, потом отец, затем учителя, менеджер в книжном магазине и теперь ты. Я — тот несчастный идиот, который вынужден ложиться спать в одиннадцать, потому что на следующий день надо рано вставать на работу. Секс-наркотики-рок-н-ролл прошли мимо меня. Так что если ты всерьез считаешь, что я — пример человека, который делает, что захочет, то тебе надо чаще выходить на улицу или хотя бы один раз посмотреть «Большого брата».
