Чувства мужа Кантана слышала, но они перестали причинять боль — как же замечательно. И теперь, без боли, она могла их осознать, рассмотреть, оценить. Покопаться, как в ларчике с нитками. Вот его беспокойство, а это веселье, а это что? Досада и недовольство, но оно как будто завернуто во что-то пушистое и мягкое. Как же интересно! И на самом ли деле всё так, как ей кажется? А как будет с другими?
— Там, на этом вашем празднике, рядом с тобой будет много женщин, и все они станут считать, что у них больше прав на тебя, чем у меня. Я всего лишь итсванка, на которой тебе пришлось якобы жениться. Я не хочу не с кем тебя делить.
Ну вот, она это сказала. И его недовольство укололо её через свою мягкую обертку, как будто она шила шерстяную стань и забыла в ней иглу. Легкий укол, ничего страшного, куда хуже не найти забытую иголку.
— Пообещай, что я буду у тебя одна, — добавила она, заглянув ему в лицо. — Пожалуйста.
— Я тебе уже обещал это, моя глупенькая итсванка. Ты у меня одна. Никакая другая женщина не окажется в моей постели, обещаю. Довольна?
— А ты — в её постели?
Он рассмеялся.
— И это тоже. Я назвал тебя женой, потому что этого хотел. И наш с тобой свадебный обряд подразумевает, что и ты хотела того же. Так?
— Так, — признала она.
— Видишь, обстоятельства на самом деле не имели значения. Так можно и поверить в судьбу.
— Ты не веришь?..
— У соддийцев её нет. Нам даже гадатели не делают предсказаний, ты не знала?
Прощальный поцелуй был коротким.
— Скорее всего, я навещу тебя. Не рассчитывай скучать.
— Буду ждать. Я выйду на стену посмотреть, как вы улетите, можно?
— Если хочешь, — нехотя согласился он. — Не подходи к нам близко. Не отходи от Мантины, и не забудь свой защитный амулет.
Он говорил с ней, как с маленькой. И — опять укол, глубокий, боль от которого показалась какой-то пронзительной, но терпимой.
— Я всё помню, — заверила она, — ничего не забуду.
Едва он ушёл, Кантана тоже встала, нырнула в халат и затянула пояс. Она решила воспользоваться недолгим одиночеством и сделать кое-что важное. Муж ушёл, значит, Мантина могла войти в любую минуту…
Кантана метнулась в гардеробную, открыла мозаичную дверь. Очень захотелось спуститься туда, вниз, и мозаичный грот, и ещё дальше, до подвала с лабиринтом, чтобы выяснить, точно ли туда нет больше ходу даже ей, хозяйке, через тайные двери. Но нет, на это может не хватить времени.
Её ожерелье, камень на цепочке, лежал там, где она его оставила. Кантана взяла ожерелье и поспешила вернуться. В комнате она сняла камень с цепочки, прижала его ладонью к груди и обрадовалась, ощутив то самое спокойствие, отгороженность от всего на свете — кулон работал и без цепочки. Она отрезала от мотка кусок ленты, продернула в ушко кулона, нашла в шкатулке серебряную булавку с застежкой и приколола ленту к рубашке так, чтобы кулон оказался на груди. Замечательно, теперь она могла носить кулон незаметно, а на шею надеть что-нибудь другое, да хотя бы её изумрудное колье…
Соддийка пришла, когда Кантана была уже полностью одета и перебирала свой изумрудный набор, размышляя, что надеть. Конечно, колье, диадему, вот этот браслет. Колечко? Да, и вот это тоже, их два, и надетые рядом они красиво дополняли друг друга, странно, что раньше она этого не замечала.
— Княгиня? Доброе утро! Но почему ты сидишь в потёмках?
— В потемках?! — Кантана обернулась.
Действительно, на столе лишь мерцал крошечный светильник-ночник, она забыла зажечь большую лампу. Но… она ведь видела решительно всё, даже бусины и булавки на дне шкатулки! Что это такое, ещё одна её неожиданная способность, как хозяйки Шайтакана? По крайней мере, это весьма полезная способность.
— Я, должно быть, задумалась, — она виновато улыбнулась Мантине. — Доброго утра тебе. Зажги, пожалуйста, лампу, и приколи мне диадему. Да, эту, изумрудную.
— Ты удивительно красиво повязала сегодня платок, княгиня, — похвалила Мантина. — Ни единой складочки. Ах, твоя диадема без платка, просто на волосах, смотрелась бы изумительно. Может, когда-нибудь попробуешь надеть так?..
— Я дочь итсванского именя, — нахмурившись, твердо ответила Кантана, — и владетели Шайтакана тоже были именями. Выходя замуж, женщина покрывает волосы, и это навсегда.
— Прости меня, княгиня, — вздохнула соддийка, — конечно, как скажешь.
Она сама в Шайтакане не носила платок.
— Ты грустишь, почему? — Кантана внимательно посмотрела на Мантину.
Кулон, она сняла, переодеваясь, он теперь лежал в шкатулке, так что чувства служанки воспринимались очень отчётливо: неудовольствие, грусть, легкое раздражение.
— Мой муж улетает сегодня, — пояснила Мантина, не делая попыток уклониться от ответа, как ещё недавно, — да, мне немного грустно.
За последние дни она освоилась с этой новой особенностью жены князя.
— Тебе следовало лететь с ним? То есть, ты полетела бы с ним, если бы не я? — спросила Кантана прямо.
— Скорее всего. Но это ничего. Иногда расставаться со своей половинкой нужно и полезно, это только укрепляет чувства.
— Мне жаль. И я тебе очень благодарна. Хочу, чтобы ты знала.
