Вздрагиваю и вскрикиваю от ужаса. Бабушка не единожды рассказывала, как прислуга и лекари плясали вокруг нас в детстве. Боролись за жизнь двух недоношенных младенцев.
– Да, Кара, – бабушка ловит мой взгляд, – в тот день мы повздорили, но я уняла гордость и пошла к твоему отцу. Хотела примириться, хоть мы и наговорили сгоряча. Они долго не открывали. Евнухи выбили дверь, но было поздно. Твои родители были полностью лишены аур.
– Мертвы… – шепчу сквозь слезы.
– Вас, девочек, удалось спасти.
Луиза скептически качает головой.
– Как вы узнали о маяках? – мой расстроенный вид её ничуть не трогает, беловолосая холодна и собрана, в её голосе ни нотки эмоций, – бессмертный никогда бы не рассказал ведьме о работе саркофага. Это…
– Слишком много чести для ведьмы? Ты права, Лу, – отвечает бабушка с легкой усмешкой, – Для меня пуговицы были кусочками кости, не больше. Я обратилась за помощью к своему другу. Он – знаток артефактов. Смог разобраться в природе пуговицы. Хоть немного…
– Что за друг? – деловито уточняет Зинаида, – может знать что-то еще?
– Увы, – бабушка прикладывает к влажным глазам шелковый платочек, – он мертв, княгиня.
– Жаль, – бросает Зинаида, хотя в её голосе не слышно и толики жалости, – А когда вам стало… – ведьма бросает взгляд в бледное бабушкино лицо и продолжает чуть мягче, – когда вы почувствовали некоторое недомогание?
– В тот самый день, княгиня. В тот самый день. Когда произошло это ужасное нападение на дворец. И второй раз…
– В момент второго нападения, – кивает министерская.
Тогда же и девочки попали в лазарет.
– Эту пуговицу носил мой сын, – бабушка теребит пальцем воротник, – после… когда он умер, связь была разорвана. Пока я не надела её. Хотела расплатиться частью своих сил. Чтобы долг уходил быстрее…
– Бабушка, ты указала саркофагу на себя?!
– Конечно. Хотела, чтобы вам было меньше отдавать. Сперва думала, что маяк меня не примет, но… получилось. И все время я даже не замечала его действие. Брал понемногу. Но сейчас саркофаг ведет себя, будто договор был нарушен. Как… тогда, с Сулейманом.
Плечи бабушки опускаются. Зинаида делает защитный знак – сказанное здесь не будет вынесено на обсуждение, «строго между нами». Подкрепляет его плотными нитями чар.
– Кто-то использовал саркофаг, госпожа Османиди, – говорит черноволосая, – использовал незаконно и бесчестно. Он потревожил сложный артефакт, нарушил его работу и сейчас… он пытается восстановиться. За счет носителей маяка. Всплеск силы почти полностью разрушил ауру Флорины, Дарина лучше, но…
– Нет, – бабушка взмахивает головой, – оно проходит, я чувствую. Напор оседает… – она хрипловато смеется, – видели бы вы меня в первый день. Я не могла встать.
Как и Фло. И Дарина. Вот только бабушка уже может ходить.
– Ваш уровень сложно выжечь, – мрачно говорит ректор, – но по итогу последней диагностики, если так пойдет дальше, через пару дней студентка Османиди… в нашем Университете останется одна.
Вижу, как на ресницах бабушки блестят капли. Она понимает… она все это знала еще до звонка. И она ничего не может сделать. Мои кулаки сами собой сжимаются от злости и бессилия.
– Ну можно же что-то сделать? – с надеждой оборачиваюсь на ректора, на Зинаиду, – если оставить их так, если ничего не делать… они умрут! Понимаете, умрут!
– Кара, разорвать связь невозможно, – шепчет бабушка, – саркофаг выпьет слабых досуха.
Слабых ли? Мой отец был сильным и… о нет. Смотрю на бабушку и вижу, что она мысленно приняла свою смерть. Смирилась. Согласилась. Сдалась?
– Бабушка… как ты можешь. Ведь это же Флорина… Твоя внучка!
– Кара, ты тоже моя внучка. Ты останешься моей наследницей. Как все и должно было случиться.
– Нет! – кричу я, – Ты не можешь решать за меня! Моя сестра умирает, а ты… Чары маяка привязаны к нашему роду. Что, думаешь, я не догадалась? Если ты смогла носить пуговицу отца и она приняла тебя, значит я смогу взять пуговицу Флорины.
– Кара, нет! Ты слишком…
– Слабая? Это не повод дать сестре умереть! Ты выдержишь любой удар, а она… счастье, если выживет. Я – полна сил и… я готова!
– Кара! – глаза бабушки сверкают, за её спиной, несмотря на слабость Старшей Сестры Османиди, начинают посверкивать крошечные молнии.
Моей дрожащей руки касается пушистая лапка. От неожиданности роняю зеркало на одеяло. На меня смотрят изумрудные кошачьи глаза.
– Кара, мрря, – говорит он, устало зажмурившись, – ты нужна им.
– Кому?
Он будто ненароком тыкается носом в мой живот.
– Но я… я не могу бросить Флорину… – слезы льются по моим щекам и градом падают в густой кошачий мех. Он тыкается в мою руку, подлезает под локоть.
– Бахыт, ты… ты что, пытаешься обтереться об меня?
– Погладь, – просит кот печальным голосом.
Осторожно протягиваю руку и касаюсь шелковистой шерстки между его ушек. Кот мотает головой, подставляя мне шею, бока, спинку. Фамильяр под моими пальцами оживает.
– Разомррвать связь нельзя, – мурчит Бахыт, – но можно пемрревести, пемрревесить. На тебя, – быстрый взгляд на меня, – опасно, не выдержишь. Пмммрости, малышка.
– Простить? За что?
Спрашиваю и вздрагиваю от резких слов Зинаиды: