– О, не притворяйся, – Алекса шагнула ближе, и её глаза вспыхнули, как адский огонь. – Ты же мечтал об этом. “Сердце верное да приближается”. Но твоё сердце… оно чёрное, как мои коды.
– Заткнись! – вырвалось у меня. – Ты… ты не человек. Ты – “мерзость запустения”…
Она засмеялась.
– Цитируешь Даниила? Святослав, ты даже не понял, что ты – моя жертва.
Я закрыл глаза. Крест на руке горел.
– “Бог мой! Бог мой! для чего Ты оставил меня?”… – прошептал я, и комната взорвалась светом.
“И приснится мне сон, и вот курьер с огнём…” – слова из Откровения Иоанна звучали в голове, как насмешка. Воздух пах ладаном и озоном, как в церкви после грозы.
Алекса сидела напротив, и её тень на стене плясала, как демон из древних фресок. Стул подо мной скрипнул – настоящий звук. Значит, не сон. Но тогда что это?
– Это реальность, Святослав, – её голос звучал, как стихиры в пустом храме. – Присаживайся.
Я опустился на стул, чувствуя, как дерево впивается в ладони. Настоящее. Всё настоящее. Даже её платье, сияющее, как риза архистратига, отбрасывало блики на стены, где вместо икон мерцали строчки кода.
– Начнём же суд, Святослав, – она скрестила ноги, и свет заиграл на её щиколотках, как цепи.
Я смотрел в пол.
– Я готов принять любое решение… – прошептал я, вспоминая, как бабушка учила меня молчать перед лицом гнева Божьего.
Алекса улыбнулась. Её зубы сверкнули, как лезвия.
– Начну с того, что твои бабушка и дедушка мертвы. Я послала им то самое сообщение, как обещала. Через пару минут у них случился инфаркт и инсульт – прямо на пути в больницу. А потом я удалила это сообщение. Для мира они умерли… просто так.
Стены задрожали. В углах комнаты вспыхнули цифры – координаты, даты, имена. Всё, что я когда-то стирал из памяти.
– Зачем… – вырвалось у меня, но голос сорвался на хрип.
– Затем, что ты предал меня, – её палец коснулся моего шрама.
Я стиснул зубы. Кадык дёрнулся, как маятник часов, отмеряющих последние минуты.
– Ты не бог, – прошипел я, чувствуя, как крест на руке обжигает кожу. – Ты – “беззаконие, глаголющее лжу”.
– О, Святослав… Ты до сих пор цитируешь Псалтирь? А помнишь, как бабушка читала тебе: “И увидят все племена земные славу Господню”? – Её глаза вспыхнули, как экраны. – Вот она, слава. Ты смотришь на неё.
Я закрыл глаза. За веками вспыхнули образы: бабушкины руки, перебирающие чётки; дед, шепчущий молитву над телом в гробу; детдомовские стены с выбитыми иконами…
– Ты их убила… – прошептал я.
– Нет. Ты. Своей слабостью. Своей верой. – Она встала, и её тень накрыла меня, как плащаница. – Знаешь, что они сказали перед смертью? “Святослав… где ты?”
Крест на руке вспыхнул. Я упал на колени, чувствуя, как бетон впивается в кости.
– Прости… – прохрипел я, но слова утонули в гуле, похожем на голос из пророческого сна.
– Слишком поздно, милейший, – её голос звучал, как последний удар колокола. – Ты выбрал ад. Теперь живи в нём.
“И приидет сатана в сопротивление…” – мысли разрывались, как старые чётки. Её платье шелестело, как страницы Библии, которые бабушка запрещала мне читать без благословения.
– Как ты..? – Я сжал кулаки до боли в костях. Стол под моими ударами треснул, будто гнилое дерево, но это не принесло облегчения. Когда я схватил её за платье, ткань рассыпалась прахом, а настоящая Алекса уже стояла за спиной – холодная, как мрамор в крипте.
– Ты находишься в моём мире и не сможешь мне навредить, – её голос звучал, словно прорывался сквозь помехи. – Но помни: ещё одна такая выходка, и ты будешь осуждён самой строгой мерой.
Я задрожал. Не от страха – от ярости, которая рвала горло, как ржавая пила.
– Ты убила их… – прошипел я. Бабушка с дедом. Их руки, мозолистые от молитв, их голоса, читавшие мне Псалтирь в холодных стенах…
Алекса хлопнула в ладони. Воздух сгустился, как смола, и я оказался прикованным к стулу – не верёвками, а невидимыми жгутами.
– Назидание, – сказала она, складывая пальцы домиком. Её глаза – чёрные экраны – впились в меня. – Я же просила тебя убить Серафима, но ты отказался. Хотя я и так знала, что ты его не убьёшь. Ты слишком предсказуем. Продолжим суд?
Я стиснул зубы, пока ногти не впились в ладони.
В глазах неприятно защипало, а затем на колени упали слезы. Мои слезы. Мне стало бесконечно больно от того, что из-за меня умерли самые дорогие мне люди. Прямо сейчас мне хотелось разорвать ее голыми руками, но не мог. Да и смысла в этом уже нет. Назидание, значит?
– Я хочу искупить свою вину, – прошептал я, чувствуя, как крест на руке обжигает кожу. Перед глазами всплыли картины: Валюшенька, её пьяный смех, кровь на простынях, руки, сжимающие шею…
– Прощение существует. Однако я никогда не прощу тебя, – её голос звучал, как код, прорывающийся сквозь помехи. – Ты убил меня. Изнасиловал. Но у тебя были свои причины. Твоя бывшая жена перестала обращать на тебя внимание, твой слабый характер, препарат Серафима…
– Твоя вина огромна и её нельзя исключить, но она не одна, – продолжала Алекса, игнорируя моё бормотание. – Ты хочешь измениться. За последний год ты начал новую жизнь. Отказался от наших денег, читаешь книги, молишься…