Я всегда избегала народных гуляний: никогда не любила сидеть на земле с бумажной тарелкой еды на коленях, пока мухи жрут мне ноги. Или в тесноте, меж другими телами, на занозистой скамье для пикников. Однако в День независимости, четвертого июля, я пошла вместе с родителями на местное бейсбольное поле смотреть пиротехническое шоу. Это было первое массовое мероприятие после 11 сентября, и организаторы взяли в аренду детектор металла, и нам всем пришлось через него пройти — среди цветущих лилейников в форме команды «Грин-Бэй Пэкерс», золотых и зеленых.
— Можно подумать, в «Аль-Каиде» вообще слыхали про Деллакросс, — сказал отец, когда мы наконец добрались до своих мест на трибуне. — Наверно, все жаждут известности, не важно какой.
— Не бомбить этот город — тоже разновидность терроризма, — сказала я. Отец выразительно посмотрел на меня.
— Потише, вы, двое, — сказала мать. Она принесла с собой провизию — печенье, попарно склеенное прослойкой из лимонной глазури. Мое любимое в детстве лакомство. Когда мы устроились на местах, мать начала передавать контейнер взад-вперед — то мне, то отцу.
Солнце совсем село, обмазав горизонт дымно-розовой сахарной ватой, воздух похолодел, и шоу началось. Места взрывов фейерверка были специально рассчитаны — как ступени ракеты отделяются в точно рассчитанном месте. Содрогание, взрыв — и расцветает пион или хризантема. Весело ли нам? Искры осыпались дождем, шипя и затухая, и все начиналось снова. Миг мертвой тишины прямо перед взрывом уже наполнял меня ужасом. Взвизги, свист, грохот; бариево-зеленые и купоросово-голубые взрывы слишком напоминали о войне. Мы все трое, родители и я, были мрачны, но все равно каждый раз запрокидывали головы, упираясь затылком в лежащий за плечами капюшон, чтобы получше разглядеть искрящийся дождь. Провизия кончилась. Мы уговорили целый контейнер печенья.
«Так ли уж плохо было бы оставаться английской колонией?» — сердито думала я после каждого грохота. Неужели так страшно — именовать любой десерт пудингом, даже если это на самом деле торт, говорить «больница» вместо «госпиталь», чуточку по-другому использовать артикли, чуточку по-другому писать слова, содержать короля-бездельника и королеву-бездельницу, переставить рули в машинах с левой стороны на правую? Впрочем, за левый руль, я думаю, стоило побороться. Может быть, наши отцы-основатели это предвидели.
— В восемнадцатом веке все подряд болели оспой, — сказала я по дороге домой, стиснутая между отцом и матерью в кабине грузовика.
— Верно, — отозвался отец. — Но примерно одновременно с войной начали делать прививки.
— Ну, хотя бы это стоит отпраздновать, — сказала мать. — Иногда мне кажется, ничего страшного не случилось бы, если бы мы остались английскими подданными.
— О боже, я буквально пять минут назад подумала то же самое!
— Темза, сэр! — воскликнул отец.
— Ну скажите, что в этом могло быть такого страшного? На фотографиях Англия выглядит просто отлично. Вы сами туда ездили в свадебное путешествие!
— Но тогда мы остались бы в статусе колонии, — сказал отец.
— И что с того? Нас заставили бы носить на одежде большую алую букву «К»?
Отец обиженно сказал матери через мою голову:
— Вот и посылай после этого ребенка в университет.
— Коринна Карлтон носит золотую букву «К» совершенно добровольно, — сказала я.
— Как она поживает? — спросила мать.
— Понятия не имею. — И я умолкла. Любой разговор с родителями кончался в каком-нибудь скучном месте, где я не имела ни малейшего желания находиться.
— А Кристал Банберри? У нее ведь отец болеет и все такое.
— Не знаю. Впрочем, она тогда прислала нам туалетную бумагу, очень мило с ее стороны.
— Будь мы по-прежнему английскими подданными, — вмешался отец, — мы бы гораздо больше пили и водили бы машину по неправильной стороне. Впрочем, четвертого июля мы так или иначе это делаем.
— Мне не нравятся некоторые слова нашего национального гимна. — Мать явно отчаялась построить разговор вокруг судьбы моих друзей. — Например, «Мы простились глазами». Разве такие слова годятся для пения? Когда гимн поют толпой, все делают вдох в одном и том же месте, и слышится «Мы простились с глазами».
— Тихо, — сказал отец.
И мы стали молча смотреть на дорогу. Высокие кресты — опоры телефонных и электрических проводов — стояли ровной цепочкой по обе стороны. Они словно отражали друг друга, множась, и сходились в одну точку на горизонте. Я вспомнила финальную сцену из фильма «Спартак».
— Думаешь, кукуруза уже по колено? — спросила мать, и вскоре дрожащий луч наших фар осветил знакомую площадку. Мы были дома.