Я смотрела видеокассеты, взятые напрокат в магазине «Ферма и хозяйство». Фильмы оказались не первый сорт: видеопрокат в магазине только что открылся, и выбор был небольшой. Фраза «скудный урожай» у нас в доме не произносилась, поскольку сулила неудачу. Все равно что положить портмоне на пол или шляпу на кровать. Но я пересмотрела кучу художественных фильмов с Дженнифер Энистон и документальных о Бразилии и Аргентине. Я брала фильм и назавтра уже возвращала. Иногда я ехала домой кружным длинным путем. Стояла дивная летняя погода, и обочины деревенских шоссе покрылись, как синяками, пятнами цветущего цикория. Потом, как сугробами, белыми купами сныти. В промежутках цветы смешивались, укутывая края дороги словно пестрым ситцем. Кое-где луговые цветы, цветы прерий, были высажены заново, а из других мест и не уходили: луговая роза, венерин башмачок, саранка, лаврик.
Мать начала много времени проводить в постели. Миссис Минивер из нее не вышло. Цветы с грядок, обрамленных зеркалами, выползли на газон, и скоро он покрылся сорняками, которые вымахали по пояс. Пух и сырость. В середине июля все это зацвело: в зарослях обнаружилась не только кальмия, но также белладонна и флоксы. Целое поле фиолетового. Фиолетовый потоп — ширококолокольчики, наперстянка, шалфей. Цветочное хозяйство матери выглядело живописно, как никогда. В этом была странная и прекрасная ирония. Яркие штокрозы вытянулись по стойке смирно, доставая до подоконника и кренясь лишь самую чуточку. Эхинацея росла кучками, словно загнанная в гетто. Ярко-малиновый душистый табак, тысячелистник. Будто сговорились. Одни лишь гортензии, в этом году оставшиеся без обрезки, скучали по хозяйке и раньше обычного начали пожирать сами себя, зеленея. По самые жабры налитые хлорофиллом, бесплодные и девственные ветви никли к земле под тяжестью кремово-зеленоватых пузырей. Лишь это униженное коленопреклонение в грязи выдавало отсутствие материнского пригляда. В норме она бы никогда такого не допустила.
Иногда в дневные часы, наверху, у себя в комнате, так и не сняв ястребиного костюма, я доставала старину Боба, контрабас, смахивала с него пыль, брала смычок из футляра, болтающегося под мостиком, как мошонка, и начиналась музыка. Сам факт, что я играю на этих четырех струнах не траурный марш, как-то воодушевлял. Контрабас — непростой инструмент. По сравнению с ним моя гитара с ее мягкими, расплывчатыми аппликатурами была детской игрушкой. Иногда я играла на открытых струнах. «Nardis» Майлза Дэвиса, проще не бывает. Это название — латинское слово «звездный», написанное задом наперед. Ну или что-то такое[32]. Я обожала эту композицию, и она не требовала особых усилий. Однажды я пошла на прослушивание — набирали музыкантов в симфонический оркестр штата. Я играла соло из концерта для контрабаса Сергея Кусе-вицкого. Фотография Кусевицкого в 1930 году попала на обложку журнала «Тайм» — больше я о нем ничего не знала. Но то ли я играла не очень хорошо, то ли от этой картины — девочка стоит рядом с огромной деревянной тварью, держит ее за шею, поглаживает ей живот, с силой выдирая из струн музыку, — приемной комиссии стало не по себе. В любом случае меня не выбрали. На лицах членов жюри читался неприкрытый скепсис, словно они говорили друг другу: «Ты только посмотри!» Я впервые испытала на себе убойную силу чужого скепсиса. После того я полностью отошла от классической музыки, желая стереть всякую память о неприятном случае. Об этой особенности детского восприятия забывают взрослые, когда подталкивают своих детей попробовать что-нибудь новое.
Как-то раз в дверь заглянула мать, увидела меня — крылатую, переплетенную с контрабасом, одна рука, растопырившись осьминогом, елозит по грифу, другая отрывисто колотит смычком по струнам, извлекая подобие стаккато, — и сказала:
— Неудивительно, что я не смогла заснуть. Вы только посмотрите. Хороша картина.
Наверно, я была похожа на птицу с лицом контрабаса, обнимающую покатые плечи другой птицы, чья голова с деревянным гребешком торчит на длинной тонкой деревянной шее, склоняясь ко мне сверху, словно по-братски нашептывая совет. Но все-таки мать улыбнулась. Я играла «Прощай, скворец». Мать решила, что это моя собственная аранжировка. На самом деле я сперла ее — точнее, сперла бы, будь у меня руки покрупнее и не две, а больше, — у Кристиана Макбрайда.
— Твоя бабушка пела эту песню! — воскликнула она и ушла к себе в комнату, отдыхать.