Тело Роберта отправили в Чикаго самолетом, а оттуда два человека пять часов везли его на север в бронированном военном джипе, как будто в Деллакроссе даже мертвые нуждались в подобной защите. Впрочем, тело нужно было хранить в холодильнике — может быть, поэтому. Водитель поздоровался с отцом и вручил ему военный жетон брата. Отец взял жетон, как сдачу в магазине — в горсть, не глядя.
Панихида состоялась в бывшей лютеранской церкви, где сам Роберт никогда не бывал. Теперь эта церковь стала унитарианской — для тех, кто считает, что Бог должен быть результатом свободных демократических выборов после долгой избирательной кампании. Инициативу перехватили дружки Роберта. Чак Базлацки. Кен Корнблох. Купер Данка. Они выходили на амвон, один техногик за другим, и надо отдать им должное: у них оказался огромный запас скучных историй, в которых Дави-На-Газ играл главную роль. Рассказывая, они смеялись и плакали. Мы, семья Роберта, сидели потрясенные, немые, словно не знали никого из этих людей, и в первую очередь — героя их рассказов. Но ведь мы совсем недавно видели их всех на церемонии последнего звонка? Слушая, я поняла, почему Роберт так плохо учился.
Священник упомянул о Боге лишь очень туманно и вскользь. Из его слов вытекало, что Бог — это некий замысел, некая сила, но совершенно равнодушная к нашим судьбам и потому никак не пригодная на роль объекта поклонения. Что-то вроде сети железных дорог. Она доставит тебя куда надо. Транспортное управление! Но не ответит любовью на твою преданность. Время от времени вроде бы звучали молитвы, но у меня в ушах они становились бессмысленным шумом.
Овчина ж
Ежа неси, но не беси
Помимо овса и сена, один
Я ничего не имела против молитвы. Кое-кто считает, что это самообман, способ выдать желаемое за выпрошенное. Но кто так думает, наверное, просто никогда не желал достаточно сильно. Теперь я поняла — самостоятельно, без помощи университетской программы, — что религия придумана для родителей, потерявших милого ребенка. А когда дети стали покрепче и умирать начали реже, да и оказались не такими уж милыми, религия потеряла свое значение. Стоило детям опять стать милыми и опять начать умирать, она вернулась.
Но еще я поняла — там же, в церкви, — что не до конца верю в смерть Роберта. Может быть, в самой глубине души сидела уверенность, что все это — розыгрыш. Роберту, как и любому другому, хотелось бы присутствовать на своих похоронах. Конечно, любой человек присутствует на собственных похоронах, но обычно очень занят, изображая мертвеца, и не успевает послушать рассказы о том, какой он был хороший.
Священник продолжал выкликать желающих рассказать о покойном. Вышло еще несколько человек: заплаканная девочка и учитель геометрии. Оба сказали, что любили его. Девочка прочитала стихи собственного сочинения, в которых рифмовалось «Дави-На-Газ» и «последний раз». Это было невыносимо.
После всех встал мой отец и поплелся по проходу. Он вцепился в кафедру проповедника и окинул собравшихся долгим взглядом. Молча. Нельзя сказать, что повисла мучительная пауза, — все это мероприятие и без того было таким мучительным, что безмолвный взгляд отца не добавил ничего сверх. Однако я прочитала у него на лице вопрос: «Как это получилось, что ваши мерзкие, нелепые сыновья живы, а мой — нет?»
Отец начал с рассказа:
— Когда Роберт был маленький, он любил качаться на веревках сеновала, как на тарзанке. Похоже, обоих моих детей всегда влекло ощущение полета, и потому я порой смотрел на это сквозь пальцы. Возможно, зря. Я всегда плохо понимал, когда нужно смотреть в другую сторону, а когда лучше вмешаться. Однажды, Роберту было лет шесть, он упал с веревки, скатился с сеновала и ударился подбородком о старое ржавое ведро. Он пришел ко мне с этим ведром в руках и сказал: «Папа, не сердись. Я знаю, что теперь надо будет сделать укол и наложить швы, но это было круто».
Тем рассказ и кончился, а отец все стоял, будто припоминая, что бы еще такое поведать — занимательнее, полнее характеризующее покойного, интереснее для слушателей. Ведь даже на похоронах люди бесстыдно жаждут веселья — хоть на миг, хоть изредка. Я осталась сидеть вместе с матерью, которой было совсем нехорошо. Мать надела на похороны ту самую шляпу, черную, с торчащим пером. Сейчас она закрывала лицо свисающим с тульи шарфом, прижимая его к дрожащим губам. У меня волосы были затянуты в гладкую прическу черным зажимом в форме вороны.
— Что может сказать человек, потерявший сына? — наконец выкрикнул мой отец. Голос был такой, будто он звал кого-то. — Единственного сына? Вот что! Я тоскую по нему так, что словами не передать даже приблизительно. Он был не просто хороший сын, хороший человек. Он был из самых лучших.