— Эдвард. Эдвард. Да. Эдвард. А я Роберта. — Она явно пыталась намекнуть, что мы должны звать друг друга только по именам. Вдруг то, что Эдвард назвал свою фамилию, ставит под угрозу все усыновление? Вдруг родившая мать запомнит ее, передумает, выследит Эдварда и заберет ребенка обратно? Я старалась жить с оглядкой. Точнее, в конце концов поняла по опыту, что надо стараться жить с оглядкой, чтобы потом не жалеть.
Я не видела для Бонни возможности избежать будущих сожалений в такой ситуации. Раскаяние — опернозрелищное, бездонно-океанское, — кажется, простиралось вокруг нее на много миль во все стороны. Какой бы путь она ни выбрала, сожаление запятнает ей ноги, исцарапает руки, прольется на нее ливнем, беспросветное, нескончаемое, пожизненное. Оно уже начало.
Сара снова представила Эдварда всем присутствующим, тоже просто «Эдвардом» — возможно, желая стереть память о неосторожно произнесенной фамилии, и он устремил лучистый взгляд и добрые слова — «как я рад с вами познакомиться… я знаю, что вам сейчас нелегко…» — на меня. Это заметно угнетающе подействовало на Бонни, и она еще сильнее приуныла и стушевалась. Эдвард явно решил, что это я родила ребенка, которого будут усыновлять, и очаровать надо меня. Бонни желала быть центром нашей встречи, если не всего сегодняшнего дня. Нуждалась в этом. Неужто ей не суждено побыть звездой хоть недолго, неужто мы не воздадим ей должное, учитывая, что она отдает своего ребенка?
— Эдвард, родившая мать — Бонни, вот она, — сказала Сара.
— Ох, извините, — он кивнул в сторону Бонни, но явно не смог вложить в этот кивок столько жара, сколько перед тем уделил мне. Меня уже второй раз принимают за биологическую мать; не сулит ли это чего-нибудь нехорошего в моей собственной судьбе?
— Не хотите ли еще кофе? — Сюзанна приподняла кофейник и махнула им в сторону Эдварда.
— Нет, спасибо, — ответил он. И мы продолжили светскую беседу, из которой узнали, что Эдвард — ученый-исследователь, уже не связанный ни с каким университетом. Он изучал рак глаза.
— Как это получилось, что вы заинтересовались глазами? — жизнерадостно спросила Роберта.
Эдвард, сидя на канапе рядом с Сарой, ответил невинно и бодро:
— Ну… Все началось с того, что я заинтересовался грудями.
— Как это чрезвычайно необычно, — заметила Роберта.
Я развеселилась и хохотнула — большая ошибка. Бонни только молча смотрела на Эдварда.
— Но существует один вид рака глаза, у мышей, развитие которого заметно подавляется одним химическим соединением, оно встречается в винограде и, собственно говоря, в красном вине. Оно называется ресвератрол. Я им заинтересовался. Конечно, ни одна крупная фармацевтическая компания не хочет им заниматься, поскольку это природный продукт и его нельзя запатентовать, а все гранты для исследователей находятся в руках большой фармы…
— Но вам удалось найти заинтересованных инвесторов, — Роберта пришла ему на помощь. Все эти биологические матери хотят отдать ребенка богачам, богачам, богачам. Чтобы у детей было все, чего лишены сами матери. И у детей все это будет. Детки миленькие, они хорошо устроятся. Я решила, что больше всех в усыновлении нуждается сама Бонни.
— О да, кое-кто проявил интерес, — быстро добавил Эдвард. Он не хуже Сары улавливал подсказки адвокатши. — Жаль, что я изобрел не робота-убийцу или что-нибудь еще такое же гламурное.
Мы промолчали, и он продолжал:
— К сожалению, искусственный интеллект — очень уж искусственный. Таково мое мнение.
Сара неловко вмешалась:
— Вот представьте, я по профессии повар, он химик, мы с ним — я на кухне, он в лаборатории, — как у себя дома, и все равно нам так и не удалось сварганить собственного ребенка.
Вот опять: приемное дитя как само собой разумеющийся вариант. Сара нервничала, заискивала — и в итоге перешла невидимую черту, чужую личную границу, границу чужой чувствительности, границу своей честности, хотя этого я тогда еще не знала. Эдвард резко взглянул на нее. Но Сара продолжала:
— У нас с ним даже цветы не растут. Даже сорняки. Инвазивные виды. У меня в саду даже барвинок ведет себя как робкая фиалка.
Барвинок как робкая фиалка? Что бы это значило? Эти слова выражали что-то печальное, но в каком-то смысле неизбежное, как выход на пенсию стареющей балерины.
Бонни заерзала, и даже пустота у нее на лице слегка подвинулась, уступая место еще более абсолютной пустоте.
— Бонни, у тебя есть какие-нибудь вопросы?
До этого Бонни хотела всеобщего внимания, но сейчас, когда оно в самом деле устремилось на нее, она испугалась. К лицу прилила кровь. Может быть, в природе и правда существует соединение, предотвращающее рак глаза, рак слезных протоков, хотя я в этом сомневалась. Я видела, что глаза у Бонни тоже начинают краснеть, и скоро они наполнились блестящей водой, как бы солнечным светом в отсутствие солнца. Она медленно потянулась руками к волосам.
Она медленно осознавала в полной мере, заново, что именно собирается сделать.
— Я сейчас всего лишь санитарка в больнице. — Она не произнесла слово «горшки», но это было и не нужно. — Я бы хотела снова пойти учиться.