— Когда тебе велят назвать моих друзей, ты должна будешь сказать, что никого из них не знаешь. Потому что ты никого из них не знаешь.
— Я никого из них не знаю.
Почему он не знакомил меня со своими друзьями?
— Подобное политическое и духовное уныние… — я лихорадочно припоминала услышанное в очередную среду. — Оно проистекает от того, что малый мирок принимают за большой мир, а большой — за малый.
Он улыбнулся, но из сострадания не стал смеяться:
— Ты сама не знаешь, что говоришь.
— Может быть. А может быть, и нет. — Эти слова прозвучали по-детски. Из чего не следует, что они были ошибочными. — Может быть, тебя вербует подсадная утка, провокатор. Что, если ты — жертва заговора?
— А что, если я сам — подсадная утка? Что, если я сам организатор заговора?
— Послушай! Вожди джихада презирают чужаков. Они считают сумасшедшими всех, кто сотрудничает с ними по идейным соображениям, кто приезжает для этого из других стран. Используют их и смеются над ними.
— Кто сказал?
— Уроженец Донегала. Тебя в тот день не было на лекции.
— Что?
— Он знает арабский и собирает инфу, подслушивая чужую болтовню. Не помню, кто мне об этом сказал.
— «Собирает инфу»! Что ты несешь!
Я молча смотрела на него, ощущая, что все кончено: что я больше никогда его не увижу.
— В джихаде нет ничего преступного, — повторил он. — В войне нет ничего преступного. Только в преступлениях есть преступное.
Казалось, со мной говорит Гертруда Стайн, укрытая паранджой. Я продолжала пятиться и пальцем босой ноги наткнулась на что-то острое — может быть, строитель когда-то оставил в половице крохотный гвоздик. Я подняла ногу, балансируя на другой, словно на занятиях йогой. Палец кровоточил. Я сжала его, и на пол закапала темная кровь, хотя в ране вроде бы ничего не застряло. Однако оттого, что я задрала ногу, кровь, кажется, пошла сильнее. Я вспомнила про рулон туалетной бумаги на подоконнике, дохромала туда, оторвала кусок и обмотала палец.
— Сильно поранилась? — спросил он, почти как прежний милый ласковый мальчик. Я знала, что глубоко внутри он до сих пор такой, но эта его часть уже не играет роли.
— Нет. Все в порядке. Не больно.
— Они думают, что я состою в организации, но я не состою, клянусь. Надеюсь, что ты всегда будешь этому верить.
— Клянешься Аллахом… О да, я верю.
Я обулась.
Это напоминало классическую сцену в фильме, когда один из влюбленных — в поезде, другой — на перроне, поезд трогается, и оставшийся на перроне идет за ним, ускоряет шаг, переходит на трусцу, потом отчаянно бежит следом, потом сдается, и поезд бесповоротно улетает вдаль. Только в этом случае всеми сразу была я: и тем, кто на перроне, и тем, кто в поезде. И поездом тоже.
— Во имя Аллаха.
Во имя ла ла ла ла ла ла ла. Я выбежала на улицу, плача. Я бежала, бежала, не оборачиваясь, и никто не побежал за мной. Я миновала бирюзово-белый домик, в котором размещался союз студентов-мусульман, недалеко от дома Рейнальдо. Я знала, что там на заднем дворе соорудили импровизированную мечеть. Рейнальдо сам участвовал в малярных работах. Сейчас, ночью, ни в мечети, ни рядом с ней никого не было, а вот днем там иногда бывало пугающе людно. Нигде не должно быть людно, подумала я. Не должно быть толпы и суеты. Все должно происходить медленно, при минимальном стечении народа. Я бежала тем же путем, каким ходила всегда, но улицу разрыли — ремонтировали канализацию, и по центру проезжей части высилась муниципальная баррикада с крупной надписью на щите: «Путь закрыт». Ниже на том же щите неизвестный автор граффити вывел черной краской из баллончика: «Я тебя люблю». В небе висели лучистые капли яда, как те сто пауков, которые, как говорят, успевают нападать человеку в рот за всю жизнь, в те моменты, когда он спит, отвесив челюсть. Я бежала на север, на север, на север — пожалуй, так можно добежать до самой Канады. И там я окоченею от усталости и горя, поднятые руки и пальцы одеревенеют, и я, волшебно превращенная скорбью, стану кленовым деревом. И мои слезы кто-то уварит, добывая сироп для блинчиков.