Наиболее видным сотрудником Столыпина в правительстве был, несомненно, Коковцов. Лично ничего плохого сказать я про него не могу, но душа к нему ни у меня, ни, да я думаю, и вообще ни у кого в Думе не лежала. Он был из мелких новгородских дворян (один из его родственников был в Новгороде губернским предводителем дворянства) и начал делать карьеру, женившись на Оом — дочери секретаря Императрицы Марии Федоровны. Наши боровичские и устюженские гласные рассказывали, что он был женихом соседки по имению, милой, но бедной девушки, баронессы Клодт, классной дамы одного из институтов, но порвал с ней, ибо женитьба на Оом обещала ему бóльшие служебные успехи. Рассказ этот мне кажется вполне правдоподобным, ибо, насколько я знал Коковцова, он был всегда прекрасным, но совершенно бездушным чиновником. Другим его недостатком была его рутинность. Как-то Васильчиков, недолюбливавший Коковцова, рассказал мне, что в одном из заседаний Совета Министров, тот, возражая против какого-то новшества, заявил, что он умеет танцевать только от печки. Легкость, с которой Коковцов говорил, делала его чрезмерно многоречивым и подчас монотонным, хотя обычно слушали его с интересом. Припоминается мне случай, когда, заявив: «Господа, еще два слова», он проговорил еще полчаса. Наряду с этим, однако, он, как и Витте, умел подбирать себе подчиненных, и организовано Министерство финансов было прекрасно. Из этих его помощников на первый план надо выдвинуть Н. Н. Покровского, глубоко порядочного, умного и работящего человека с одним лишь недостатком — чрезмерной скромностью. В Думе на нем лежала защита налоговых законопроектов Министерства, и он проводил ее всегда с успехом. Позднее, когда он был в последние месяцы перед революцией министром иностранных дел, одно его назначение устранило все подозрения, связанные с личностью Штюрмера.
Прекрасно делал свое дело и Новицкий, ведавший «неокладными сборами» и казенной продажей питей, тогда главным источником государственных доходов. Много говорилось про безнравственность построения государственного бюджета на народном пьянстве, но, кажется, теперь можно утверждать, что опыт всех стран без различия приводит к заключению, что попытки искоренить пьянство заканчивались всюду неудачей. В 3-й Думе, как я уже говорил, апостолом трезвости выступил Самарский городской голова Челышев. Вначале он имел успех новизны, но заменить доходы от «монопольки» было нечем, новых доводов против нее у Челышева не встречалось, и его выступления перестали интересовать Думу.
Говоря о Министерстве финансов, необходимо отметить его Кредитную канцелярию, ведавшую вопросами государственного кредита и в особенности заключением новых займов. Состав служащих этого учреждения был, несомненно, очень способным и очень многие из крупных банкиров того времени начали свою службу в нем. Укажу еще, что ни разу мне не пришлось слышать про какие-нибудь злоупотребления в этой канцелярии; во главе ее в те годы стоял Давыдов, безусловно, способный финансист, позднее с успехом работавший в частных банках в эмиграции.
Министры иностранных дел в те времена в России не играли той роли, как они сейчас играют в других странах. Все международные сношения носили характер более или менее традиционный, той срочности, которую они получили в настоящее время, в них не было, а это в значительной степени уменьшило их сложность. Министры иностранных дел носили раньше звание канцлеров, но Александр III не дал его Гирсу, а после него и другие министры канцлерами не были. Мне кажется, что Гирса, в общем, недооценили: он, несомненно, не был из числа тех дипломатов, которые создают эпоху в международных сношениях, но был человек умный и хорошо разбирающийся в обстановке. При нем произошло изменение русской политики, когда Вильгельм II отказался от возобновления союза с Россией, порвав традиционную дружбу двух родственных царствующих домов. Мы знаем теперь, что Гирс отнюдь не сочувствовал этому разрыву, но сумел сделать из него надлежащие же тогдашней обстановке выводы и провести сближение с Францией. Его преемники, в общем, продолжали его политику, но не сумели избежать осложнений на Дальнем Востоке; крупными людьми не были из них, во всяком случае, ни Ламсдорф, ни особенно Муравьев. Наоборот, Извольский, с которым нам пришлось встречаться в 3-й Думе, пользовался репутацией способного дипломата; на чем была она основана, я не знаю, но я был не один в Думе, на которого он произвел с самого начала крайне отрицательное впечатление. Человек напыщенный и самодовольный, он незаметно для себя становился игрушкой в руках тех, кто умел ему льстить и наряду с этим относился с враждебностью к тем, кто перед ним не преклонялся. Этим, мне кажется, объясняется его неудача в Мюрцштеге и его кислые отношения в Париже. При первой моей встрече с ним в Думе он меня поразил вопросом, не я ли был с ним в одном классе в Лицее; я был на 25 лет почти моложе моего дяди и очень мало был на него похож, и вопрос Извольского не делал чести его сообразительности.
