Осенью 1912 г. происходили выборы гласных петербургской думы. Первоначально я отказался баллотироваться, но меня убедили согласиться на включение моего имени в стародумский список. Победил, однако, список новодумский, о чем я особенно не жалел.
Кажется, этой же зимой принимал я участие в Петербургском Губернском Дворянском Собрании. Имело оно другой характер, чем наше новгородское, более торжественный и я сказал бы менее симпатичный; в нем всегда принимало участие много сановников, но прения были не более интересны, чем в Новгороде.
На этом Собрании выставили мою кандидатуру в петербургские уездные предводители дворянства. Занимал эту должность Шубин-Поздеев, человек неглупый и денежно честный, которого, однако, упрекали в неделикатности и недолюбливали. Должность петербургского предводителя считалась почетной и, хотя она прибавила бы мне порядочно работы и вызывала бы немалые расходы, я согласился выступить кандидатом на нее. Эти выборы собрали много дворян — больше 150 — но при подаче записок Шубин получил на две больше меня, и я от баллотировки отказался.
Зима 1912–1913 гг. была зимой 300-летия дома Романовых, и по случаю его был большой прием в Зимнем дворце. Все проходили перед Государем и Государыней — ему делали поклон и он подавал руку, она же сидела и все целовали ее руку, лежавшую на подушке. Лицо ее было в красных пятнах, и как раз, когда я проходил, она откинулась в кресле с тяжелым вздохом. Тогда говорили, что ее здоровье нехорошо, и это подтверждало эти слухи, но через несколько дней я ее видел на балу, данном по случаю 300-летия Петербургским дворянством, и вид у нее был вполне нормальный. В самый день 300-летия был торжественный молебен в Казанском Соборе. Я запоздал на него и стал позади других членов Думы. В нескольких метрах от меня, прислонившись к одной из колонн, стоял какой-то довольно незаметный человек, типа провинциального лавочника в длиннополом, поношенном сюртуке. Вдруг к нему быстро подошел Родзянко, толкнув меня и не отвечая на мое: «Здравствуйте, Михаил Владимирович», что-то сказал этому человеку, после чего тот сразу ушел. После этого Родзянко поздоровался со мной и с довольным видом сказал мне: «Ну, в другой раз он около нас не станет». «Да кто же?» — «Разве вы не знаете? Это Распутин». Это был единственный раз, что я видел его, и никаких признаков его необычайных способностей в нем не заметил; правда, я на него особого внимания не обратил, но думаю, что поддавались его влиянию в обществе лишь те, кто этого сам хотел, и в первую очередь искавшие сильных впечатлений женщины.
О Распутине начали говорить в Думе, кажется, еще в последнюю сессию 3-й Думы и уже тогда возмущались его влиянием при дворе, хотя в сфере государственных дел оно еще не проявлялось. В 1913 г. оно начало делаться заметным и уже называли имена лиц, которые окружали Гришку и обделывали через него разные делишки или пользовались им, чтобы делать служебную карьеру. Я уже упоминал выше об отношении к нему Государыни; отношение к нему Государя было гораздо менее понятно и объяснялось многими, главным образом, его желанием избежать сцен с женой. Что из себя изображал Распутин, он знал прекрасно, но, начиная с товарища министра внутренних дел Джунковского все, докладывавшие ему о поведении «Гришки» или просто им возмущавшиеся, немедленно устранялись из царского окружения. Несомненно, также, что, если Распутинское влияние в начале и встречало с его стороны противодействие, то во время войны оно все более и более слабело.
