К сожалению, однако, я передал сведения об отходе во все наши учреждения, кроме состоявших при 18-м корпусе, надеясь на добрые отношения со штабом его уполномоченного Гросмана, всегда бывшего, благодаря им, своевременно обо всем осведомленным. Однако, на этот раз про Гросмана в штабе забыли, и только в полдень 1-го он узнал, что лазарет должен вечером сняться. Пришлось на подводах лазаретов сразу вести больных и раненых в Мехов за 20 верст и оттуда возвращаться немедленно за имуществом и персоналом. Благодаря этому, а также доставке в Мехов раненых и больных последнего дня, здесь набралось около сотни подлежащих эвакуации при полном отсутствии каких бы то ни было транспортных средств. Штаб уходил из Мехова в середине дня, но я успел их перехватить и получить обещание прислать за больными особый транспорт. С уходом штаба, как и полагается, Мехов опустел; наступила ночь, но транспортов все не было. Около полуночи пришёл штаб 2-й Гвардейской пехотной дивизии, но и начальник её генерал Драгомиров не мог мне помочь в эвакуации. Вскоре затем снялся телеграф штаба армии, и я остался окончательно без связи со штабом. Под утро я решил сам ехать разыскивать транспорт и встретил его еще верстах в 25 от Мехова. Та к как, однако, отход наш замедлился, то цепи наши прошли через Мехов только около 6 часов вечера, и транспорт этот успел забрать всех, подлежащих эвакуации. В Мехове оставлены были одни холерные больные, дабы не распространять ещё более заразу. Как потом выяснилось, начальник транспорта, которому было приказано спешить во всю в Мехов, вместо этого, выйдя из Андреева, стал на ночлег и уже только под утро его поднял специально посланный на его розыски офицер санитарного отдела штаба армии.
Самый отход войск происходил совершенно спокойно — австрийцы его сперва не заметили, и только утром, 3-го, начали свое наступление. Однако во второй половине ноября погода была мягкая, часто шли дожди и дороги разгрязнило очень сильно; вследствие этого в некоторых частях обозы не могли вывезти всех своих грузов и пришлось кое-что бросить. Местами закопали часть снарядов, ибо переутомленные лошади не вывозили зарядных ящиков. Впервые за время этого отхода наблюдалось много печальных явлений, что отдельные солдаты, отставая от своих частей, заходили в избы, и здесь дожидались прихода неприятеля, чтобы ему сдаться. Пришлось штабу послать кавалерию собирать этих отсталых и гнать их за армией. К счастью, неприятель, испытывая те же затруднения от бездорожья, нас не преследовал, и мы отошли без всяких боев, и 4-го декабря заняли позиции по реке Ниде, после чего и началось наше Келецкое 2 ½-месячное сидение, однообразное и покойное. Боевых действий это время почти не было, и бороться Кр. Кресту приходилось больше с заразными заболеваниями.
9-я армия после отхода на Ниду была сокращена до двух корпусов. Гвардия ушла на отдых к Ивангороду, а 14-й корпус был передан в 4-ю армию. Из двух остальных корпусов 25-й занял северную часть нашего участка против Келец, а 18-й — южную, по низовью Ниды, начиная от Пинчова. В Кельцах поместился штаб 25-го корпуса, с которым мы за это время хорошо познакомились. Командир его А. Ф. Рагоза оказался очень милым простым человеком, с необходимой для военачальника настойчивостью, но не очень умным. Генерал Юнаков, профессор Военной Академии, отставленный вместе с Головиным, держался очень скромно и, по-видимому, страдал некоторою нерешительностью. Оба они часто бывали в наших краснокрестных учреждениях в гостях у персонала. Нужно сказать, что во всех наших отрядах, расположенных в Кельцах, персонал был удивительно симпатичный. На станции железной дороги стоял питательно-перевязочный поезд Офросимова (кажется, № 8), в котором было несколько очень милых и энергичных сестер. В городе сперва стоял госпиталь гр. Е. В. Шуваловой; вскоре, однако, Иваницкий потребовал перевода его в тыл, опасаясь за его безопасность, ибо неприятель был всего в 18 верстах. После этого в Кельцах остались всего два лазарета — Нижегородский и 2-й Московский-Александринский. Впрочем, как потом выяснилось, их было вполне достаточно. Эвакуация раненых производилась санитарными поездами, приходившими раза два в неделю.
Как-то мне пришлось быть свидетелем отказа коменданта поезда Императрицы Александры Федоровны генерала Римана взять с собой уже привезенных на вокзал, с одной стороны, больных и легкораненых, с другой — очень тяжелых, обезображенных ранениями. Последних потому, что Государыне тяжело будет их видеть, так как все раненые с этого поезда поступали в Царскосельский Ея госпиталь. Пришлось всех этих бедняг, порядочно позамерзших на вокзале, здание которого было сожжено немцами и еще не восстановлено, везти обратно в город. Об этом случае я протелеграфировал Иваницкому, но движение дальше телеграмма не получила, и я узнал позднее, что Риман везде проделывал то же, но справиться с его самодурством никто не смог, ибо это был поезд Государыни, да возможно, что никто и не решался попробовать этого.
