За время стоянки нашей в Мехове появились в нем, в армии, два новых больших краснокрестных отряда — чисто краснокрестный, вел. княгини Ксении Александровны с очень светским подбором сестер, впрочем, все время отлично работавших, другой — «под-флажный», Союза Городов. Про них мне ничего, кроме хорошего, сказать не приходится. Во главе первого стоял управляющий Двора вел. князя Александра Михайловича — В. А. Шателен. Бывший моряк, он ввел в отряде чисто военные порядки, производившие в краснокрестных учреждениях несколько смешное впечатление. Когда я про это сказал Шателену, он на меня сперва обиделся, но, тем не менее, понемногу кое от чего отказался. Кстати, я себя чувствовал первое время преглупо в передовых отрядах, в которых часто по приезде моем команду выстраивали, мне рапортовали, и я должен был с ней здороваться; не быв никогда военным, я больше всего боялся тут попасть впросак. Понемногу, однако, я эту премудрость постиг, и потом церемонии эти проходили благополучно, а кроме того, в отрядах, где я уже раньше был, я везде просил мне этих парадов не устраивать. Очень глупо чувствовал я себя также, когда два наших санитара, кажется, еще в Сташове, основательно напились и наскандалили. Можно было или сдать их коменданту для отправления их в строй, но вина их была для этого не достаточно серьезна, или подвергнуть взысканию моей властью. После совещания с военным начальством я поставил обоих виновных под ружье — наказание, о котором я до того и понятия не имел.
Во главе отряда Союза Городов стоял бывший товарищ председателя Гос. Думы А. И. Коновалов, с которым у меня лично всегда были хорошие отношения; и тут мы встретились с ним очень дружелюбно. Военного в Александре Ивановиче не было ничего, и поэтому меня нисколько не удивило, когда я услышал через несколько дней юмористический рассказ его подчиненных, как он растерялся, когда в расположение отряда немецкий аэроплан бросил бомбу, впрочем, вреда не наделавшую. Наряду с этой нервностью А.И. любил носиться с дикой быстротой на автомобиле. Позднее он предложил мне как-то проехать из Келец в Варшаву на его автомобиле: была гололедица, и на перегоне, в 96 верст от Радома до Варшавы автомобиль три раза делал полные повороты (de’rapage’и), причем, первый раз мы ударились в встречную подводу, во второй — въехали в канаву, а в третий — на тротуар предместья Варшавы. Несмотря на это, быстроту хода мы не замедлили, а Коновалов только посмеивался над моими опасениями.
За время пребывания в Мехове мне пришлось откомандировать от Управления в тыл присланного мне из Главного Управления в мое распоряжение помимо всякого запроса о моем согласии некоего Кана, молодого человека, еврея, как оказалось родственника А. Д. Чаманского. Положение в армии евреев вообще было тогда нелегким, а малейшая их бестактность делала его прямо невозможным. Как раз Кан оказался из последнего разряда — сперва по его просьбе я отправил его в 3-й передовой отряд, но оттуда его потребовало убрать военное начальство, заподозривши в нем шпиона. В Управлении он не поладил с другими моими сослуживцами. Наконец, не больше успеха имел он и в отделении склада, которое я к тому времени сформировал. Пришлось отчислить его в тыл, где я и потерял его из вида, пока не встретил его вновь в Париже, где он был, по его словам, журналистом.
Кстати, отношение к евреям-врачам было совсем иное, чем к административному персоналу Красного Креста. В последнем, если видели еврея, то сразу видели в нем уклоняющегося от строя, если не шпиона, и требовали его удаления. В 4-й армии служил в Кр. Кресте некий Гиршфельд, сын известного Харьковского окулиста и его жены кн. Кудашевой. Это был молодой человек, очень скромный и отличный работник, рвавшийся работать под огнем, и неоднократно лично выносивший из линии огня раненых. И, тем не менее, его не раз подозревали в шпионаже, и Н. И. Антонову приходилось постоянно заступаться за него, доказывая, что он русский душой, православный — обращали внимание исключительно на еврейский тип Гиршфельда, а остальное было безразлично.
Последние три недели ноября в 9-й армии прошли сравнительно спокойно, но в соседних армиях продолжались упорные бои; левее нас 3-я армия, продвигаясь с боями, дошла тоже до укреплений Кракова и здесь остановилась. Правее все продолжались упорные бои в районе Лодзи и севернее её. Уже около 20-го ноября в Ставке появился план несколько отвести войска назад, но возражения против этого со стороны Главнокомандующего фронтом заставили временно Ставку не приводить его в исполнение. Тем не менее, штаб армии был предупрежден об этом плане, и мне было сказано подготовиться к эвакуации. Поэтому, когда, если не ошибаюсь, 30-го ноября я, сидя у генерала Гулевича, был свидетелем получения им директивы об отходе на линию р. Ниды, причем начало отхода было назначено в ночь на 2-е декабря, то меня это распоряжение не застало врасплох. Вопрос был исключительно в эвакуации раненых и больных, но и он разрешался благополучно.
