Немного дальше впереди расположился штаб 1-й Гвардейской пехотной дивизии, где я навестил её начальника ген. Ольховского, которого я раньше встречал еще в Гельсингфорсе; знакомым моим был и его начальник штаба полковник Рыльский, тоже служивший ранее в Гельсингфорсе. Еще дальше верстах в 4-х по шоссе стоял наш 3-й передовой отряд, расположенный уже в полосе ружейного огня. Стать где-нибудь в более укрытом месте ему было невозможно за отсутствием другого помещения. В этом отряде первые месяцы все происходили разные истории и смены. Первый начальник его — поляк, кажется, Ленский, работавший в Кр. Кресте уже в японскую войну, быстро ушел, не освоившись с условиями работы в передовой линии. Его заменил его помощник Прозоров, сын члена Думы, неврастеник, хотя и очень милый, сбежавший уже в октябре. А затем во главе его стал очень талантливый молодой человек — Соколовский, прекрасный музыкант, ученик, кажется, Римского-Корсакова. Распорядительный и храбрый, он держал отряд в большом порядке. Старшим врачом отряда был д-р Таиров, кажется, эсер, очень открыто проявлявший свой взгляды, совершенно не гармонировавшие с настроением, как прочего персонала отряда, так и офицерства гвардии, при которой этот отряд работал, почему и пришлось перевести его на другую тыловую должность. Еще раньше Таирова по требованию военных властей мне пришлось отчислить от отряда, пробывшего в нем недели две, поляка, очень угрюмого и молчаливого, кажется, родственника первого начальника отряда Ленского. Его заподозрили в шпионаже в пользу немцев, ибо в числе его родных были какие-то пруссаки.
Впереди 3-го отряда в Вольброме на резиновой фабрике стоял штаб и собрание Егерьского полка, куда я дважды ходил. Оба раза было тихо, и только изредка посвистывали пули. В первый раз я навестил моих знакомых егерей; один из них, полковник Квицинский при мне получил приказ выступить с батальоном на позицию, и я был свидетелем, как в минуту он собрался, наскоро пожал руки остающимся и бодро пошел к батальону. Одновременно с этим открыла огонь стоявшая немного сзади наша батарея, снаряды которой, уныло свистя, удалялись над нашими головами. Во второй раз я был в Вольброме с профессором И. П. Алексинским, заведующим медицинской частью Управления Главноуполномоченного Красного Креста Юго-Западного фронта, приехавшим ознакомиться с положением в 9-й армии. В течение двух месяцев я просил убрать от меня трех старших врачей и, по-видимому, это породило у Алексинского некоторые сомнения в отношении моей деятельности, проверить которую он и приехал. Одну из ночей мы провели в 3-м отряде, а рано утром пошли в околоток Егерского полка. Алексинский посмотрел его, а я постоял при отпевании двух убитых за ночь солдат-егерей. Быстро это на войне делалось. Во время наших объездов краснокрестных учреждений мы разговорились с Иваном Павловичем о его двоюродном брате, тогда известном революционере Г. А. Алексинском. По словам Ивана Павловича, его родственник в университете был правым, затем стал левым; однако, при неуравновешенности Григория Алексеевича, Иван Павлович предсказывал его новый переход вправо, в чем, как известно, не ошибся. Не предсказал только И.П. своего превращения из председателя Центрального комитета народно-социалистической партии в крайнего монархиста и сотрудника А. Ф. Трепова и А. Н. Крупенского.
Ко времени приезда в Мехов Алексинского я только что урегулировал положение в другом из бывших в 9-й армии Московских Александринских подвижных лазаретах. Старший врач — фамилии его не помню — увлекся одной из младших сестер (военного времени), девицей крайне легкомысленной, и подпал всецело под её влияние. В лазарете образовалось два лагеря (весь прочий персонал образовал другой лагерь), все время враждовавших. Сверх всего старший врач оказался и нераспорядительным, и понятно, что лазарет при нем скоро стал пятном на работе Кр. Креста. Я был вынужден временно устранить его от должности и предложил ему сдать ее младшему врачу. Тут выяснилось, что ко всему прочему, у него присоединилась и растрата, кажется, 3000 р., истраченных им на его возлюбленную. После долгих разговоров со слезами и уверениями в неизбежном самоубийстве, он уехал в Москву, откуда сразу возместил растраченные деньги. Сбитая им с толку сестра, была лишена общиною этого звания. Это был первый случай кары, наложенной на сестру по моему настоянию; к сожалению, строгое отношение к сестрам было явлением редким — наоборот, обычным было чрезмерно снисходительное отношение к сестрам всякого рода военного начальства, усиленно за этими сестрами ухаживавшими.
