В конце августа был я снова в Ревеле, где видел А. И. Гучкова, приехавшего сюда как частное лицо, но с «адъютантом», морским офицером. Отношение к нему было кислое, в Нарву же он не решился ехать, ибо там ему предсказывали крупные инциденты. Был я тогда и у Лианозова. Меня удивило тогда, что никакого интереса к моей работе он не проявил, а ведь в то время мне подчинена была в гражданском отношении вся территория, находившаяся в руках армии. В начале сентября мне пришлось много спорить в Нарве с Кедриным, настаивавшим на сокращении смет и по уездам, и по моему Управлению. Трудно было убеждать его в чем-либо в виду его полного незнакомства с делом. В этот приезд, как-то ночью, он перепугался, ибо принял за большевиков возвращавшийся с позиций с музыкой эстонский полк. Ему представилось, что эстонцы открыли фронт большевикам. На приемах просителей в моем присутствии Кедрин, несмотря на мои возражения, давал распоряжения, вызывавшие очень крупные непредвиденные расходы, и только потом, при помощи Нежинского, мне удавалось его переубеждать. 11-го сентября произошел прорыв фронта около Гдова, сряду ликвидированный. Тем не менее, находившийся там в этот день Кедрин распорядился немедленно эвакуировать из Гдова Мировой Съезд, за которым последовало казначейство. Пришлось сряду вернуть их обратно.
13-го был я у архиепископа Псковского Евсевия, приехавшего из Гдова. Рассказывал он про отношение к нему большевиков, в общем, вполне приличное, ибо лично он был человек мягкий. В одном случае его выручил коммунист, бывший семинарист, припомнивший его снисходительность на экзаменах. При открытии мощей Евсевию пришлось объяснять разницу между мощами тленными и нетленными.
22-го сентября выехал я в Ревель, но дальше, в Данию, мне удалось двинуться только 1-го октября, на маленьком суденышке «Kalevipoig», почти совершенно пустом (нагружен он был только легкими ящиками), а посему жестоко болтался по гребням волн. Винт часто вертелся в воздухе, и двигались мы из-за этого очень медленно — до Ганге вместо 6 часов шли мы 12. Еще с утра встретили мы плавучую мину, и наша команда стала расстреливать ее из ружей, но напрасно. В Ганге нам сообщили, что за ночь бурей выбросило и взорвало о камни не то 5, не то 6 мин. Словом, плавание было здесь еще далеко не безопасным. Зато дальше, до Стокгольма, путь был вполне спокойным. Уже до выезда из Ревеля должны мы были запастись медицинским свидетельством, что у нас нет вшей. Тем не менее, в Стокгольме всех осматривала сестра, искавшая вшей на голове и подмышками. Страшно было, что они окажутся у кого-нибудь из команды или пассажиров 3-го класса, ибо тогда в карантин отправили бы всех. К счастью, этого не случилось, и я сряду выехал в Копенгаген, где жена устроилась с девочками в скромном пансионе в двух очень уютных комнатках. К сожалению, сердце ее все еще не оправилось, и малейшее утомление вызывало в нем боли. Кормили нас недурно. Анночка поступила на медицинский факультет, где изучала пока преимущественно анатомию. Представился я Императрице Марии Феодоровне, около 40 минут расспрашивавшей меня про Северо-Западную армию, сама говорила про Юг России, очень ругала немцев. Повидал я всех знакомых и сделал доклад об армии в Комитете Русского общества.
Про мое возвращение я уже писал довольно подробно и остановлюсь только на крейсере «Dinedeen». Это было первое его плавание. Построен он был со всеми новейшими усовершенствованиями. Быстрота его хода была до 30 узлов, экономический же ход был 19 узлов. Ночью все огни гасли, так что даже нечаянно свет не мог проникать из кают наружу. Ходить зато по судну в темноте было очень мне трудно. Показали мне машинное отделение с колоссальными турбинами. Водил меня туда старший механик, к обеду аккуратно переодевавшийся в форменный смокинг. На палубе стояли какие-то бочонки — оказалось, что это были глубинные бомбы для сбрасывания их над подводными лодками. После Либавы перед судном шли приводимые в движение электричеством салазки, тянущие между собою трос для вылавливания донных мин: плавучие считались не опасными, ибо их на большом ходу отбрасывает волной. Утром, на 3-й день перехода, нас сильно качало, и вдруг на гребне волны в нескольких саженях от крейсера я увидел быстро скользящую мину: никого из команды она не удивила. Позднее мы около получаса из мелких орудий, а потом и из винтовок, расстреливали другую мину, пока она не затонула.
