19-го утром я переехал на него, но отход его отсрочили на день, а 20-го и 21-го был такой туман, что в пяти шагах не было ничего видно. Ударили морозы до 17 градусов, и море стало парить и замерзать. Только 22-го потеплело и прояснилось. Набрали мы мазута, и в 3 ½ вышли, но уже около Пакерорта попали в снежную пургу, при которой в темноте не было видно маяков, и мы не смогли дойти до острова, около которого хотели стать на якорь. Уйти в море было невозможно, ибо там шло минное поле. Поэтому командир решил начать крейсировать между Пакерортом и Ольденсгольмом на расстоянии 18 миль, делая минимальным 6-узловым ходом в течение двух часов 12 узлов и возвращаясь затем обратно. Поднялась качка, и на поворотах у нас стало все летать. Я отлежался, но провел, тем не менее, ночь отвратительно, ибо от ударов волн разболелась голова. Слегли от морской болезни в эту ночь часть команды и половина офицеров. Должен сказать, что французских моряков ни в одном отношении сравнить нельзя было с английскими, и дисциплина, а, по-видимому, и знания были гораздо слабее, да и внешнего лоска у французских морских офицеров было маловато. Впрочем, народ они были очень милый. Только в 9 часов посветлело, и мы стали искать землю, тихохонько идя в направлении ее. Через два часа мы ее увидели, определились и полным ходом пошли к проходу в минном поле, о котором я уже говорил. До темноты мы прошли через него и повернули тогда к северной оконечности Готланда, прямо на запад. Закачало нас тут жестоко, но вечером мы зашли за остров, качка прекратилась, и мне удалось хорошо выспаться. Увы, однако, скоро стало теплеть, и намерзший на стенах и на потолке каюты лед стал таять. Изрядно подмок и я сам, и мои вещи. 24-го днем я был благополучно в Копенгагене у своих, и попал еще к ним на елку.
Пробыл я здесь неделю, и после обычных визитов и сообщений, получив французскую визу у посланника Claudel, известного писателя, двинулся дальше.
6-го января я выехал в Берлин и Париж. Добавлю еще, что в Русском обществе я слышал сообщения Крузенштерна о Польше и генерала Марушевского об Архангельске и, вообще, о политическом положении. Сказалось здесь общее желание о созыве съезда представителей русских обществ. После неудачи Юденича и вестей об отходе Колчака, и особенно Деникина, настроение у меня было подавленное, невольно являлась мысль, стоит ли продолжать борьбу, и не настало ли время сложить оружие. Я прекрасно сознавал, что мне, как и многим другим, возврата в Россию при большевиках нет, но все думалось: имеем ли мы право продолжать звать других бороться за безнадежное дело? Развал у Юденича после ноябрьских боев не скоро смог я забыть и отойти от него.
В Берлине я застал официальным нашим представителем С. Д. Боткина, очень корректного, работящего, но бесцветного человека. Хотя он и сейчас продолжает занимать этот пост, влияния ни у немцев, ни у русских он не приобрел. Помощником его был А. П. Веретенников. Военным представителем был полковник Брандт, присланный Деникиным. Очень бойкий, даже, пожалуй, наглый, он заменил генерала Монкевица, пребывание которого в Берлине сделалось невозможным после объявления им, по распоряжению Деникина, мобилизации всех военнослужащих. Впрочем, и Брандт, у которого создались со всеми (и в том числе и с союзными представителями) враждебные отношения, удержался здесь не долго, причем уже после его ухода С. Н. Потоцкий говорил мне, что у него оказались и денежные нелады. Тем не менее, следует сказать, что это был человек и способный, и интересный.
Несколько раз видел я Гучкова, около которого вертелся это время генерал Явид, бывший здесь в командировке еще от Юденича. Гучков агитировал в немецких кругах за экспедицию против большевиков немецкими войсками, и сумел (правда, не один) повлиять сперва на представителей Lehwerindustree, а затем и на официальные круги. Если тогда это выступление, которое особенно поддерживал генерал Гофман, не состоялось, то потому, что его не разрешили союзники, главным образом французы. Вообще, в то время отношение к нам немцев было вполне сочувственное. Да нужно сказать, что и русские эмигранты в те годы больше симпатизировали немцам — еще слишком свежи были воспоминания об эвакуации Одессы, теперь присоединилось странное отношение англичан к Юденичу, а скоро пришли известия о выдаче генералом Жанен Колчака на расправу эсерам и большевикам. Позднее это отношение изменилось, главным образом по вине самих немцев, ставших поддерживать большевиков. Пробыл я в Берлине 5 дней и повидал самых различных лиц. Ближе познакомился я с управлением Красного Креста, во главе коего стоял бар. А. А. Врангель, которому помогали трое молодых людей: Арцимович, Остен-Сакен и Эрштрем. Работа шла у него недурно, и, главное, он сумел установить хорошие отношения с немцами. К сожалению, Врангель и Эрштрем в то время грешили по винной части.
