27–28 октября я был в Ямбурге, где наиболее интересным был разговор с Глазенапом. Я прямо сказал ему, что я готов в любой момент оставить должность, но он просил меня пока остаться. После взятия Петрограда он имел в виду создать там чисто военное управление, но уже теперь во вновь освобожденные местности назначались им уездное коменданты, с моим Управлением связи не имевшие. Правда, они ничего не успели сделать, и потом мне же пришлось помогать ликвидировать остатки их управлений. Одно время потом я был несколько дней как будто подчинен Краснову. Когда я ему задавал, однако, те или другие вопросы, никаких указаний от него не получал.
За поездку в Ямбург я встретил целый ряд лиц, бежавших с армией от большевиков. В числе их помню членов Думы Калугина, генерала Баиова, И. М. Тютрюмова. Калугин рассказывал, между прочим, что зверей в зоологическом саду кормили мясом расстрелянных.
3-го ноября хоронили мы бывшего сослуживца по Управлению начальника губернии Гильшера. В сентябре я откомандировал его на фронт, а теперь его привезли убитым под Лиговым. Славный он был мальчик. Потери всех войск были вообще велики, особенно под Петроградом.
9-го и 10-го ноября жил у меня Коля Беннигсен. Много рассказывал он мне про настроение белых солдат, весьма оригинальное. Несмотря на то, что они были определенно против большевиков, они считали, что офицеры им нужны только для руководства борьбой против красных, после же победы над ними они предполагали освободиться и от своих офицеров. По его словам, наши солдаты были враждебно настроены против эстонцев, поляков, а после отхода от Луги и против евреев, ибо там они проявили свой яркий большевизм и якобы обстреляли белых при их отходе.
В эти дни ко мне обратился граф А. Н. Игнатьев с просьбой помочь ему в доставке Государыне Марии Феодоровне нескольких икон из церкви Зимнего Дворца, одна из коих, еще полученная от мальтийских рыцарей, заключала в себе чудотворные частицы. Ему передал эти иконы в Гатчине священник этой церкви. Тогда у меня не было оказии для их пересылки в Копенгаген, а позднее, когда я предложил Игнатьеву их взять с собой, оказалось, что он уже их переслал Государыне.
Только 14-го ноября был оставлен Ямбург, а уже 15-го ко мне в кабинет влетел кто-то из подчиненных с вестью, что пришел эстонский офицер, требуя очищения нами помещения Управления на окраине Ивангорода, которое будет вечером занято штабом их батальона, отходящего на Нарвскую позицию, стрелковые окопы которой проходили примерно в полуверсте от нашего дома. Я побежал в штаб армии проверить это известие, но оказалось, что это распоряжение уже отменено. Однако у нас в Управлении нашлись паникеры, которые за время моего отсутствия даже сорвали со стен все наши объявления. Мой же штаб-офицер для поручений Щегловский успел даже сжечь пачку большевистских изданий, которые я отобрал для себя из конфискованных книг. Эта паника извела меня здорово и, кажется, единственный раз не только в Северо-Западной армии, но и вообще за всю мою службу я поднял голос против подчиненных.
После этого несколько дней прошли спокойно, хотя фронт все приближался, и начались разговоры о возможности эвакуации Нарвы, и стали собирать сведения о количестве грузов у всех учреждений. С 22-го ноября, действительно, началось наступление красных на Нарву. Артиллерийская стрельба почти не прекращалась, иногда была слышна и пулеметная стрельба. Тяжелые батареи эстонцев стреляли и из Нарвы, и из Кренгольма. С 4-х часов дня 25-го ноября большевики повели общее наступление на Нарву с трех сторон, и отбито оно было только в 2 часа дня 26-го. Опасались, что им удастся переправиться чрез Нарову выше города и выйти в тыл города. На всякий случай и у нас было запасено несколько подвод, чтобы погрузить на них наиболее важное имущество, а самим отойти от Нарвы пешком по шоссе. После этой неудачной попытки красные притихли, и дальше наша жизнь в Нарве текла спокойно. Только 7–8-го декабря они попытались вновь прорваться в тыл Нарвы к станции Корф, перешли даже через Нарову, но затем положение было восстановлено.
Мне много пришлось говорить в моих записках про разные злоупотребления. Серьезно принялись за борьбу с ними только в ноябре. Новый прокурор военного суда генерал Угрюмов возбудил уголовное преследование против ряда лиц по многим делам, но, увы, ликвидация армии повлекла за собой и прекращение всех этих дел.
Ликвидировав мое Управление 12-го декабря, я выехал в Ревель. Мои сослуживцы проводили меня очень тепло и поднесли мне адрес. Отъезд зато был унылый — с темной платформы, в едва освещенном вагоне. Жалко мне было оставлять моих сослуживцев, ибо судьба их рисовалась совершенно неясной. И действительно, многим жизнь потом не улыбнулась. В Ревеле, в квартире полковника Баклундта я пробыл неделю, пока не удалось попасть на французский миноносец «Mechanicien Principal Lasting».
