В сентябре-октябре я на всякий случай прошел курсы кинематографического оператора (киномеханика). Сложного в этом ничего не было — самым трудным было для меня научиться быстро склеивать разорвавшуюся ленту, что тогда приходилось делать довольно часто. Надо было также следить все время за лампой, в которой свет давался еще двумя углями, которые по мере их сгорания приходилось поддерживать все на том же расстоянии. Мои занятия заинтересовали Жоржа Мекк, который изъявил готовность купить кинематограф (кинотеатр), чтобы его эксплуатировать общими силами. Пересмотрел я тогда около 20 кинематографов, но или продажная цена их оказывалась слишком высокой, или, если она подходила к поставленному Жоржем лимиту, то сами кинематографы ничего не стоили, и публики, когда я смотрел их, бывало в них совсем мало. Так и от этих проектов пришлось отказаться.
К осени Юшин сын Леонтий захворал туберкулезом. Однако его удалось сразу поместить в санаторию на юге Англии, и через 6 месяцев пребывания в ней на чистом воздухе и с усиленным питанием он вышел из нее вполне поправившимся. Но в начале болезни Юша написал мне, прося узнать про метод лечения туберкулеза находившегося тогда в Париже доктора Манухина. Оказалось, что он пропагандировал для борьбы с палочкой Коха усиление деятельности селезенки, кажется, ее усиленной электризацией. В то время многие русские обращались к Манухину, но многих ли он вылечил, не знаю, и скоро о его методе перестали говорить. О Манухине говорили только русские, но о другом русском враче — Воронове и его способе омоложения пересадкой обезьяньих половых желез кричал тогда весь мир. Среди русских часто с улыбкой говорили тогда про генерала Мосолова, бывшего товарища министра двора, которому Воронов сделал пересадку третьей железы, оказавшейся по уродству у какого-то француза. Мосолову якобы заплатили за это, и так как он собирался жениться на сравнительно молодой женщине, несмотря на свои 70 лет, то ему будто бы обещали чуть ли не 100 000 франков, если у него родится ребенок. Этого, впрочем, не произошло.
3-го октября, я, как обычно, вернулся в Аньер после 4-х часов, и вскоре мы здесь узнали, что следующий за моим поезд (они шли здесь каждые 10–15 минут) потерпел крушение и что было иного жертв. Почти рядом с парижским вокзалом St. Lazare железная дорога проходила тогда под холмом шестью параллельными туннелями. Разбитый поезд остановился почему-то в одном из туннелей, и на него налетел следующий. Вагоны были деревянные, и загорелись от зажигавшегося в туннелях газового освещения, и в результате погибло 28 человек. Многие задохнулись в дыму. Мы за своих особенно не беспокоились, ибо, кроме меня, все возвращались после 7-ми, но все-таки были очень довольны, когда мы все собрались на r. du Souvenir, хотя и с большим опозданием, ибо пришлось ехать вместо железной дороги трамваем, бравшимся с боя. В последующие годы эти туннели были уничтожены, что было нелегкой работой, ибо останавливать движение было нельзя.
Переход из одного года в другой происходит обычно более или менее незаметно, и на этот раз тоже большой перемены новый 1922-й год нам не принес, однако, оглядываясь теперь назад, я вижу, что с ним началась ликвидация снов, которыми еще жила эмиграция. Произошла эта ликвидация, конечно, не сразу, но уже в 1922 г. не было в эмиграции той готовности верить во все слухи, появляющиеся в ней и обещающие скорый возврат на родину и восстановление в ней старого режима. Лично я продолжал работать (если эти занятия можно называть работой) в Красном Кресте и аккуратно посещал заседания Союза Освобождения и Национального Комитета. В последнем, после ухода левых кадетов, занял место товарища председателя М. М. Федоров, продолжавший быть столь же пламенным энтузиастом. Аккуратно посещал его и Бурцев, порвавший с эсерами. Уже старик, он все еще был большим ребенком, и суждения его по всем вопросам, не касавшимся провокаций, поражали часто своей наивностью. Однако, вместе с тем, его безусловная порядочность привлекала к нему и не позволяла сердиться на него. Ближе узнал я за эти годы и Карташова, который, наоборот, терял при ближайшем с ним знакомстве. Средний ученый и столь же посредственный политик, он часто удивлял своими суждениями, в которых сказывалась его связь, кажется наследственная, с духовным сословием.
