Мои переговоры в Марселе прошли быстро, и трудностей не представили, ибо Гомела оказался человеком умным и не вздорным. Оговорюсь, впрочем, что жалобы на него не прекращались до самого его ухода из Марселя, что надо объяснить тем, что, в общем, очень правые эмигранты не могли примириться с тем, что он был эсером. Позднее его заменил в Красном Кресте бывший член 3-й Государственной Думы Искрицкий, служивший в Марселе в какой-то конторе, очень порядочный, но, быть может, слишком скромный человек. В Марселе встретил я и другого члена Думы, Марковича, служившего ночным сторожем на железнодорожных путях в порту. Он рассказал мне, что работа эта была не безопасная, ибо воровство здесь было сильно развито, и воры оперировали большими шайками. Поэтому сторожей предупреждали быть осторожными и ограничиваться свистками, не приближаясь к ворам. Был перед тем случай, что одного неосторожного сторожа воры бросили в море.
Во время съезда Красного Креста в газете «Matin» появилось интервью с Раковским. Утверждали, что за напечатание его газета взяла 350 000 франков. Возможно, что сумма эта преувеличена, но, зная нравы французской печати, надо думать, что «Matin» действительно что-то взяла. Не помню точно, когда разбиралось дело по поводу сумм, уплачивавшихся французской печати на пропаганду русских займов царского времени. В числе свидетелей были Коковцов и бывший финансовый агент в Париже Рафалович, оба давшие показания уклончивые. Процесс закончился ничем, но, кажется, никто не сомневался, что «дадено» было. К этому же времени относится высылка банкира Ксидиаса за спекуляции на французской валюте. Вскоре он вернулся, и позднее, когда мне пришлось с ним иметь дело, он утверждал, что за ликвидацию этой высылки ему пришлось немало заплатить, что и послужило, якобы, причиной его банкротства. По случаю его высылки уже тогда говорили, что через него вели биржевую игру и наши финансовые представители Новицкий и Сувчинский.
Вскоре по возвращении моем в Париж меня командировали вновь в Варшаву. Нашей представительницей там была Л. И. Любимова. В сущности ее никто туда не назначал, но она стала работать сама, вошла в связь с местными властями и с американским Красным Крестом, от которого стала получать деньги. Жила она в Варшаве в одной из больших гостиниц, что ей наше беженство, почти сплошь нищее, конечно, поставило в укор. Не удивительно поэтому, что в Париж стали поступать на нее жалобы на то, что она пользуется краснокрестными средствами лично для себя. Для того, чтобы разобраться в этих обвинениях, было решено послать в Варшаву меня. По дороге я остановился в Берлине, где Люц предложил мне принять участие в экспортно-импортном деле некоего Байера, немца-одессита, в котором он сам участвовал. Я внес Байеру несколько тысяч франков, и поначалу дело пошло недурно. Когда началась инфляция марки, дело пришлось ликвидировать, что и можно было сделать без убытка для меня, будь я в Берлине, но пока я из Парижа снесся с Люцем, марка потеряла всякую ценность, и мои деньги пропали. Хотя сумма сама по себе была невелика, но для меня это было все-таки чувствительной неприятностью.
В Варшаве меня встретили Гершельман и Шокальский и привезли меня в «Бристоль», где портье гостиницы оказался бывший буфетчик Красного Креста в Минске. Оба мы были рады встретиться, и он очень жаловался мне, что доброе старое время прошло безвозвратно. Варшава производила очень серое впечатление, хотя после окончания войны прошло уже 3 ½ года, а за войну город пострадал сравнительно очень мало. Когда теперь я читаю про громадную работу, выполненную в стране после освобождения ее после немцев в 1944 г., я прямо не понимаю, почему те же поляки тогда были столь бездеятельны. Ограничусь одним примером: в центре города находилась гимназия, отделанная в русском стиле разноцветными кафелями. Кафели эти были выковыряны (тогда уничтожалось в стране все, напоминающее о времени русского господства, вплоть до русского собора на Саксонской площади), но здание так и оставалось не оштукатуренным, и производило безобразное впечатление. Возможно, что надо эту бездеятельность объяснить тем, что в стране сказывалось ее 120-летнее разделение на три части, и недовольство русских и немецких поляков тем, что как в армии, так и в администрации первенство отдавалось австрийским полякам. На это мне несколько раз пришлось слышать жалобы.
